-- Она, братъ, не знатная была, простая, но душа, душа!
-- Душа главное, согласился художникъ.
И Амфилохій разказалъ цѣлую исторію: она была горничная, но понятлива необыкновенно; онъ обучилъ ее грамотѣ и даже по-французски (въ скобкахъ: Амфилохій самъ едва брелъ по-французски); она любила его, и онъ, какъ честный человѣкъ, хотѣлъ жениться и даже день свадьбы былъ назначенъ. Словомъ, исторія была удивительная, но еще удивительнѣе что хотя во всей исторіи и слова правды не было, Рудометкинъ разказывалъ ее съ необычайнымъ чувствомъ, даже съ паѳосомъ. О, не думайте чтобъ это было только слѣдствіемъ выпивки! Нѣтъ, чувство было непритворное: Амфилохій, самъ того не сознавая, открывалъ въ эту минуту свою душу художнику.
-- Отчего жь ты не женился, когда день свадьбы, какъ говоришь, былъ назначенъ?
-- Она... умерла!
Господинъ Худышкшмъ почему-то заинтересовался узнать когда именно это было.
-- Когда?-- Требовалось сказать дату, и Амфилохій отвѣтилъ первое что въ голову пришло:-- Въ холерный годъ, когда въ послѣдній разъ холера была.
-- Отъ холеры! съ непритворныхъ ужасомъ вскричалъ художникъ, и даже слегка поблѣднѣлъ.
-- Дуракъ! прогремѣлъ въ отвѣтъ Амфилохій:-- смерть отъ холеры почему-то показалась ему въ высшей степени оскорбительною для памяти любимой дѣвушки. Онъ помолчалъ и прибавилъ:-- Нѣтъ, отъ чахотки.
И онъ сталъ описывать ея предсмертныя страданія, и опять непритворное чувство зазвучало въ его словахъ. О, не ея смерть, не смерть понятливой горничной съ душою описывалъ онъ: ему казалось что самъ онъ, Амфилохій, умираетъ отъ любви къ "возвышенной, свѣтлой и прекрасной". Но какъ раньше сочиняя повѣсть любви, такъ и теперь умирая чахоткой, Амфилохій даже и въ мысляхъ не назвалъ по имени ее, настоящую ее. И эту черту стыдливой деликатности я съ особымъ удовольствіемъ отмѣчаю въ пьяномъ Рудометѣ.