Время шло да шло; до Святокъ оставалось примѣрно двѣ недѣли. Тетя Маша сумерничала со своею пріятельницей дѣвицей Мучицыной. Бесѣда эта, какъ многія ей подобныя, происходила въ тети-Машиной комнатѣ, при чемъ тетя сиживала на любимомъ своемъ мѣстѣ -- на большомъ, окованномъ и покрытомъ стариннымъ ковромъ сундукѣ, стоявшемъ въ углу около печки. Сундукъ этотъ былъ личнымъ врагомъ Павлы Тимоѳевны, она "видѣть его не могла" и много разъ просила тетку выбросить эту старую "дрянь". Марья Ивановна на за что не соглашалась: сундукъ былъ давно въ семьѣ и вдобавокъ ей нравился. Чуть ли не эта гонимая цивилизованною данностью мебель послужила яблокомъ раздора между теткой и племянницей, а вполнѣ достовѣрно что была она долгое время источникомъ немалыхъ огорченій и даже слезъ для тети Маши. Быть-можетъ потому-то и былъ сундукъ для нея таково дорогъ и любезенъ.
-- Ужь давнымъ-давно я замѣчала, повѣствовала тетя Маша,-- что между ними что-то такое начинается и очень хорошо все это видѣла. А Петра Андреича, вотъ не повѣрите, Любовь Петровна, я съ перваго взгляда полюбила. Коли хорошій человѣкъ, такъ этого ужь не скроешь и сейчасъ это видно. А понравился онъ мнѣ тѣмъ что не въ нонѣшнихъ, Богъ съ ними! Съ нами, старухами ("Какіе же еще кромѣ тебя здѣсь старухи?" не преминула подумать Mlle Мучицина) разговаривать не брезгуетъ и почтительнымъ быть умѣетъ. Вѣдь за это больше и не взлюбила его наша игуменья.-- Павлѣ Тимоѳевнѣ теперь отъ тети Маши иного званія какъ игуменья не было.-- Ну, и сами знаете, Любовь Петровна, глаза у него...-- Тутъ слѣдовало уже извѣстное читателю описаніе достоинствъ Кононова.-- Братецъ Мина Иванычъ, по своей учености, конечно ничего этого не замѣчалъ, и вотъ какъ-то разъ приходитъ и начинаетъ на чемъ свѣтъ стоитъ Петра Андреича намъ съ Людочкой расхваливать. Я помалчиваю себѣ, да какъ на Людочку взгляну, просто насилу удержаться могу, смѣшокъ меня разбираетъ. Братецъ и до сихъ поръ думаетъ что я ничего не знала и всего этого давно не замѣчала.
Тетя Маша явно преувеличивала и свою проницательность и свое "во всемъ этомъ" значеніе, но вовсе не изъ желанія потщеславиться предъ Любовью Петровной. Далеко нѣтъ. Доброй старушкѣ казалось что все оно точно такъ происходило какъ она сказывала; болѣе, она не шутя огорчалась бы, начни кто-нибудь увѣрять ее въ противномъ. Такое невинное самообольщеніе было потребностью ея любящаго сердца; она просто не могла выдѣлить себя изъ "всего этого" и не за то обидѣлась бы на возстановителя истины что онъ заподозрилъ бы ее въ ложныхъ показаніяхъ, а за сомнѣніе будто такое важное въ семьѣ дѣло случилось безъ ея вѣдѣнія и полнаго сочувствія. Такое невинное самообольщеніе вдобавокъ возвышало и укрѣпляло ея сердце. Конечно, тетя Маша всегда готова была все сдѣлать для Людочки, но случись теперь нужда въ ея самопожертвованіи, добрая старушка испытала бы особое радующее и счастливящее чувство.
-- Онъ однако формальнаго предложенія еще не сдѣлалъ, съ подавленнымъ вздохомъ отвѣчала дѣвица Мучицына, разумѣя подъ нимъ Владиміра Дмитрича.
-- Что вы, Любовь Петровна, какъ вамъ не грѣхъ это говорить! съ жаромъ укоряла ее старушка.-- Развѣ можно такъ скоро? Пусть познакомятся, узнаютъ другъ друга. А то насмотрѣлась я на нонѣшнія свадьбы скороспѣлыя: сегодня познакомились, завтра повѣнчались, а черезъ недѣлю гляди и разъѣхались. Нѣтъ, устройся у нихъ скоро, я, вотъ ей-Богу, сама воспротивилась бы и братца Мину Иваныча противиться наставала бы.
Тетя Маша невинно лукавила. Не только она не воспротивилась бы, а еще меньше стала бы наставлять Мину Иваныча, куда! Она спала и видѣла что предложеніе сдѣлано, и Людочка съ Петромъ Андреичемъ объявлены невѣстой и женихомъ. А лукавила она потому: ея сердцу казалось непозволительнымъ даже чуточное осужденіе (а таковое, по ея мнѣнію, заключалось въ словахъ пріятельницы ) любимыхъ и любящихся существъ. Черноокая дѣва охотно соглашалась съ доводами старушки: они объясняли ей почему Чулковъ до сихъ поръ не заикался о формальномъ предложеніи.
-- А вѣдь по настоящему, продолжала Марья Ивановна,-- мой интересъ чтобъ оно поскорѣй устроилось.
-- Вамъ-то что же? съ удивленіемъ спрашивала Любовь Петровна, и съ немалымъ сердцемъ въ самомъ оскорбленномъ тонѣ про себя думала: "Скажите, и она туда же! Для меня оно важнѣе, да и то соглашаюсь ждать."
-- Я тогда къ братцу или къ Людочкѣ переѣхала бы, а то мочи моей нѣтъ. Къ игуменьѣ-то нашей подступу нѣтъ; какъ братецъ Мина Иванычъ образумилъ ее, чуть ли не злѣе еще стала. Спросить: не хочешь ли бифстексу къ завтраку, а она фыркаетъ: "ничего", говоритъ, "не знаю, дѣлайте по-своему, ничьей я свободы не стѣсняю." Затвердила, прости Господи, эту свободу какъ сорока Якова.
Коснувшись отношеній къ старшей племянницѣ, старушка касалась своей слабой струны и не могла удержаться чтобы въ сотый разъ не разказать объ обидахъ отъ Павлы и чѣмъ эта ей обязана. О, еслибы Павла Тимоѳевна разъ въ недѣлю или дважды въ мѣсяцъ, но съ непритворною лаской, хотя бы о сущихъ пустякахъ говорила съ ней, никогда такія рѣчи и въ голову тети Маши не приходили бы! Любовь Петровна, памятуя ею самой отъ Павлы Тимоѳевны понесенныя оскорбленія, всегда терпѣливо и сочувственно выслушивала эти жалобы, а разъ или два, по той же причинѣ чт о заставила Жида удавиться, всплакнула даже, но отнюдь не по поводу воспоминаній, а такъ просто, отъ полноты чувствъ.