Сегодня господинъ Хамазовъ предварительно удостоилъ человѣчество размышлять о его благѣ, а потому стремился въ Америку: за каковыя стремленія и поощрялся правый усъ. Но сегодня же онъ съ особою ясностью усматривалъ что какъ разъ на дорогѣ въ Новый Свѣтъ, въ видѣ неминуемой мели или неизбѣжнаго рафа, торчитъ Кононовъ. И за такую прозорливость шибко доставалось лѣвому усу.
"Нѣтъ," съ зубовнымъ скрежетомъ, почти вслухъ возгласилъ господинъ Хамазовъ, "нѣтъ, я этого не позволю. Не такой я, чортъ возьми, человѣкъ чтобъ уступать всякой швали. Я и то, по лѣни, запустилъ дѣла. Но чортъ же зналъ что она такъ скоро врѣжется въ этого Іерихонца (полъ Іерихонцами разумѣлись всѣ несогласники съ ученіемъ, долженствовавшіе погибнуть отъ трубы будущаго Навина, Іоанникія тожь.)
Господинъ Хамазовъ прошелся по комнатѣ, со злобой отшвырнулъ ногой валявшійся на полу окурокъ, точно то не окурокъ былъ, а самъ неминуемый рифъ, и подойдя къ окну задумчиво вытаращилъ глаза на трубы супротивнаго дома.
"Да," продолжалъ онъ, "надо показать ей чѣмъ эти господчики попахиваютъ. Понятно, никто иной, онъ натолковалъ ей что я соціалистъ, коммунистъ и прочая! (Что разумѣлъ господинъ Хамазовъ подъ прочая осталось неизвѣстно ). Конечно, онъ: самой гдѣ бы догадаться! Я сколькихъ барынь на своемъ вѣку развилъ, да онѣ черезъ два года развѣ узнавали что держатся коммунистическихъ идей! А этимъ Іерихонцамъ сейчасъ кличку придумать надо. И нѣтъ ничего на свѣтѣ вреднѣе всякихъ кличекъ: онѣ только публику отъ насъ отпугиваютъ. Отцы-іезуиты давно это поняли и умѣютъ скрывать свою принадлежность къ ордену. Такъ и намъ поступать слѣдуетъ... Впрочемъ, на сегодня благо человѣчества можно и по боку; теперь надо придумать какъ бы этого буржуазишку проучить. Впрочемъ, за поводомъ ходить далеко не къ чему. Онъ меня предъ ней коммунистомъ ославилъ, и сего достаточно. Брависсимо, предлогъ найденъ!"
Господинъ Хамазовъ до того былъ своимъ монологомъ доволенъ что чуть самому себѣ не зааплодировалъ, и перешелъ къ зеркалу. Подрапировавшись халатомъ и полюбовавшись своею физіономіей, Іоанникій порывистымъ движеніемъ засучилъ правый рукавъ и сталъ разсматривать въ зеркало же мускулы, заставляя ихъ сокращаться и растягиваться, и повидимому остался весьма доволенъ такимъ смотромъ. Далѣе, онъ взялъ щетку въ руку, отступилъ шага на два, согнулъ руку, точно держалъ не щетку, а пистолетъ, прищурился на правый глазъ, сдѣлать пальцами движеніе точно спуская курокъ, прищелкнулъ языкомъ, издалъ звукъ "пафъ" и закрылъ глаза. Простоявъ малое время съ закрытыми глазами и нѣсколько назадъ откинувъ туловище, онъ медленно и широко открылъ очи, приподнялся на цыпочки, словно желая разглядѣть лежавшаго за сугробомъ противника, положилъ щетку, самодовольно отвернулся отъ зеркала и пошелъ къ дивану.
Дуэль съ Кононовымъ была рѣшена.
"А страсть какъ эти бабенки ероевь любятъ," подумалъ онъ ложась на диванъ и съ особымъ удовольствіемъ, по совершеніи въ столь короткое время столь многихъ и великихъ подвиговъ, закуривая папиросу. "И только бы Іерихонецъ не струсилъ, въ чемъ я впрочемъ не сомнѣваюсь, наша Людмилочка отвернется отъ него."
Господинъ Хамазовъ, въ качествѣ радикала, явно отвергалъ дуэль, этотъ "грубый остатокъ средневѣковаго варварства". Господинъ же Хамазовъ, какъ простой смертный, въ тайнѣ допускалъ въ извѣстныхъ случаяхъ дуэль какъ средство "въ высшей степени практическое". Но не думайте что онъ былъ бретеромъ. Нѣтъ, Іоанникій болѣе воображеніемъ одобрялъ дуэль, въ жизни никогда не дрался и всего разъ посылалъ картель да и то неудачно. Именно, когда перворазвитая имъ барынька, одновременно почувствовавъ оскудѣніе финансовъ и ощутивъ угрызеніи совѣсти, возвратилась на путь истины и вернулась къ мужу, Іоанникій, долго не могшій переварить такого афронта, задумалъ убить мужа. Онъ обвинялъ его въ употребленіи подлыхъ средствъ для возвращенія себѣ жены. Подлыя, по мнѣнію господина Хамазова, средства въ томъ состояли что мужъ писалъ женѣ сколько писемъ гдѣ предлагалъ полное забвеніе и прощеніе и затѣмъ, по прощеніи, "наущалъ" жену отсылать нераспечатанными письма господина Хамазова. Къ великому сокрушенію Іоанникія, его же секунданты не нашли въ таковыхъ поступкахъ мужа никакого повода къ дуэли.
*Я все сдѣлалъ," утѣшился въ тѣ поры господинъ Хамазовъ, "чтобы доказать ей что ея благовѣрный не только дрянь, но и трусъ, и если она все-таки желаетъ жить съ нимъ -- плевать я на нее хотѣлъ."
О, господинъ Хамазовъ постоянно пекся о другихъ, и никакъ о себѣ!