"Кому бы," раздумывалъ акцизный радикалъ, "поручить это дѣло? Надо человѣка потолковѣе, а то опять напутаютъ и дадутъ возможность увернуться."
И только-что господинъ Хамазовъ сталъ мысленно перебирать знакомыхъ, какъ въ комнату ввалился старшій Погалевъ.
"Voilà mon homme!" рѣшилъ Іоанникій Іосифовичъ и вслухъ:-- А у меня къ вамъ, Степанъ Николаичъ, просьба великая.
-- Къ вашимъ услугамъ, любезно отвѣчалъ Степанъ Николаевичъ.
II.
Иному читателю, быть-можетъ, покажется страннымъ появленіе старшаго Погалева у человѣка обозвавшаго его "донощикомь"; но если это случится, то будетъ только знакомъ что читателю не извѣстенъ тотъ типъ россійскихъ либераловъ, къ нимъ же принадлежалъ Степанъ Николаичъ. Отличительная ихъ черта -- необычайное рыхлодушіе; они не выдерживаютъ ни малѣйшаго посторонняго напора и либо сжимаются въ какую угодно напирателю форму, либо разсыпаются въ порошокъ, а предъ тѣмъ кто умѣетъ ловко польстить ихъ коньку даже мелкимъ бѣсомъ разсыпаются. Имъ нравится, всякая таинственность, туманная расплывчатость, неясность и запутанность; все таковыми свойствами отличающееся, по ихъ словамъ, они вполнѣ понимаютъ. Всему опредѣленному и ярко обозначенному они враги непримиримые. У нихъ нѣтъ ясныхъ желаній и мыслей; взамѣнъ этого они переполнены либеральными поползновеніями. Нѣтъ, даже не либеральными. Какъ ни запутана наша политическая терминологія, все-таки слово "либеральный" для нихъ слишкомъ опредѣленно. Не либеральными, а либеральненькими поползновеньицами они начинены. Они вѣчно вздыхаютъ о необходимости либеральныхъ мѣръ, но ни одну мѣру въ свѣтѣ не назовутъ вполнѣ либеральною. "Эманципація крестьянъ, разсуждаютъ они, конечно въ нѣкоторомъ отношеніи можетъ быть названа мѣрой либеральною, но къ сожалѣнію она вызвана необходимостью." По-ихнему, либеральныя мѣры слѣдуетъ принимать безо всякой необходимости, а такъ изъ любви къ чистому, вполнѣ независимому отъ житейскихъ дрязгъ, либерализму. Въ глубинѣ души они, кажется, побаиваются-таки что-либо признать либеральнымъ: ихъ воздыханія лишатся букета.
Лично Погалевъ былъ человѣкъ добрый и не глупый, но имѣлъ несчастіе правильно судить о предметѣ спустя болѣе или менѣе долгое время послѣ того какъ это требовалось и страдалъ тщательно скрываемою и вполнѣ платоническою ненавистью къ правительству, не къ русскому -- Боже избави такой опредѣленности!-- а такъ, къ правительству вообще. Его идеаломъ было жить и дѣйствовать противъ правительства, а онъ по мѣрѣ силъ исполнялъ это; не думайте однако чтобъ онъ дѣлалъ вещи предосудительныя; напротивъ, дѣянія его достойны всякой хвалы. Напримѣръ, по добротѣ сердечной, онъ подарилъ своимъ крестьянамъ земельный надѣлъ, и въ глубинѣ душевной утѣшался: такой де подарокъ "противенъ видамъ правительства". Какъ человѣкъ неглупый, онъ былъ дѣльнымъ и исправнымъ чиновникомъ, но и тутъ нашелъ утѣшеніе: по его мыслямъ какъ-то выходило что имѣть исправныхъ и дѣльныхъ чиновниковъ, собственно де говоря, противно видамъ правительства.
Примиреніе Погалева съ господиномъ Хамазовымъ послѣдовало при слѣдующихъ обстоятельствахъ. Погалевъ не раньше какъ на другое утро почувствовалъ всю горечь обиды, и три первой же встрѣчѣ рѣшился высказать все это акцизнику, но Іоанникій обошелъ его (и не такихъ людей онъ обходилъ!). Заключивъ по выраженію лица о нерасположеніи Погалева, онъ первый подошелъ къ нему, дружески-неряшливымъ тономъ побранилъ себя за излишнюю горячность и въ самыхъ лестныхъ выраженіяхъ распространился о "джентельменской сдержанности" Степана Николаевича. Степанъ Николаевичъ не замедлилъ разрыхлѣть, и съ чувствомъ пожалъ руку обидчика.
"Хотя мы во многомъ и не сходимся, но все же оба мы противъ правительства", утѣшилъ онъ себя и съ радостью принялъ предложеніе Хамазова "забѣгать къ нему чтобы поспорить о томъ и семъ."
И сегодня Погалевъ забѣжалъ къ Іоанникію для той же цѣли.