Кононову встрѣча съ Настасьей Григорьевной всегда казалась поэтическою.
Была ранняя весна, деревья распустились съ заячье ухо, въ церквахъ еще пѣли "Христосъ Воскресе". Хоронили однокурсника Кононова, милаго юношу, сердечно веселаго, всѣми любимаго, изъ тѣхъ свѣтлыхъ и полныхъ жизни красавцевъ чей видъ заставляетъ людей въ лѣтахъ невольно подумать: "а и мы были молоды". Приготовляясь къ выпускному экзамену, онъ засидѣлся долго у окна и схватилъ горячку. Всѣ жалѣли о немъ. Говорила что покойный былъ безнадежно влюбленъ въ Настасью Григорьевну. Кононовъ увидѣлъ ее на кладбищѣ, когда гробъ несли изъ церкви въ могилу. Она шла тихо, задумчиво опустивъ голову. Любила ли она его? Быть-можетъ да, быть-можетъ нѣтъ, но она знала что онъ ее любилъ и теперь, провожая въ могилу, бытъ-можетъ груститъ что не могла любить его, или сожалѣетъ что не была хотя бы притворно нѣжна съ нимъ, не сумѣла заставить его обмануться, на мигъ повѣрить счастью. Такія и тому подобныя мечты приходили въ голову нашему пріятелю, и онъ, въ то время охотно писавшій стихи, вдохновился образомъ дѣвушки задумчиво идущей за гробомъ.
Стихи чрезъ товарищей дошли до Настасьи Григорьевны. Она пожелала познакомиться съ авторомъ; Кононовъ, несмотря на восторженные отзывы товарищей, до тѣхъ поръ по какому-то упорству не желавшій видѣть эту "замѣчательную, необыкновенную" дѣвушку, обрадовался случаю узнать ее покороче. Настасья Григорьевна была къ нему внимательна: она еще не видала людей пишущихъ стихи. Не прошло и двухъ недѣль послѣ знакомства какъ Настасья Петровна съ дочерью уѣхали въ деревню къ Павлѣ Тимоѳевнѣ. Онѣ познакомились чрезъ кузена. Тетѣ Машѣ дѣвушка полюбилась; она находила что Настя не только похожа на покойнаго свояка, но что глаза у нея двѣ капли воды какъ у покойной сестры Анюты. Въ виду этого, она не только звала, но въ глубинѣ души считала ее своею племянницей; съ этого-то лѣта Настасья Григорьевна попала въ кузины Воробьевымъ.
Времени до отъѣзда впрочемъ оказалось вполнѣ достаточно: Кононовъ успѣлъ влюбиться въ бѣлокурую, съ золотистымъ отливомъ, дѣвушку, влюбиться слегка, настолько чтобы мечтать о ней все лѣто и писать въ честь ея сонеты. Къ возращенью Настасьи Григорьевны избранныхъ сонетовъ накопилась цѣлая тетрадка, которая и была поднесена по принадлежности. Сонеты приняты благосклонно; они были пріятною и неожиданною новостью, и вниманіе Настасьи Григорьевны къ Петру Андреевичу удвоилось. Сонеты продолжались и становились все теплѣе и теплѣе, въ нихъ заговаривало чувство. Молодые люди просиживали цѣлые вечера, читая и толкуя Пушкина и другихъ поэтовъ, и дѣвушка начала восхищаться стихами (раньше она не долюбливала ихъ). Кончилось тѣмъ что Кононовъ въ одинъ прекрасный вечеръ почувствовалъ себя по уши влюбленнымъ и не скрывалъ уже этого отъ себя. Видѣть ее, говорить съ нею, думать и мечтать о ней -- иного занятія онъ не зналъ. И Настасья Григорьевна увлеклась сильнѣе чѣмъ то бывало. "Ненадолго", утверждали опытные скептики.
Кононовъ сравнивалъ ея глаза съ морскою волной; онъ могъ бы сравнитъ съ волною ея душу. Вглядитесь, какъ волна набѣгаетъ на берегъ, какъ она то ластятся разстилаясь съ тихимъ журчаньемъ, то стрекательно обдаетъ его мелкими, холодными брызгами; а уходитъ, то тихо, будто нехотя, увлекаемая какою-то враждебною силой, то убѣгаетъ капризно, точно поддразнивая и маня за собою, то отпрыгиваетъ, словно вырываясь изъ объятій, холодная и оскорбленная. Вглядитесь въ эти и тысячи иныхъ оттѣнковъ прибоя и вамъ быть-можетъ покажется, какъ то не разъ мерещилось мнѣ, есть де въ ней, въ волнѣ, что-то лукавое. Лукавство наивное, безсознательное, неумышленное составляло основу характера Настасьи Григорьевны, она лукавила не потому что хотѣла, а потому что не могла не лукавить; она лукавила увлекаясь и отдаляясь, увѣряя и разувѣряя себя и въ то же время искренно не желая ни увѣриться, ни разувѣриться. Настойчивая и упорная воля то и дѣло капризничала; она была сильна, могуча и ненадежна и гульлива, какъ волна. Умъ у нея былъ такой же своенравный и капризный; любилась ей мысль, она сразу схватывала ее со всѣми тонкими оттѣнками, безотчетно развивая и сообщая ей поэтическій, образъ. Нѣтъ, она проходила мимо, "не удостоивая взглядомъ". Она не спѣшила своимъ мнѣніемъ; она чуралась холодной ясности и рѣзкой обозначенности мысли. Ея душа любила сумерничать. Чего Кононовъ никогда не замѣчалъ, у нея не было вкуса; она такъ мило, съ такимъ увлеченіемъ восхищалась съ его голоса! Не то чтобы Настасья Григорьевна была способна изподтишка восхищаться посредственностью и только страха ради насмѣшки, или легкой гримасы, не выказывала этого; нѣтъ, но въ глубинѣ красота не трогала ея, она чувствовала поэзію только черезъ отраженіе. Искусство не существовало для нея помимо личнаго чувства; въ ея восторгѣ всегда была крупица самовосхищенія.
Настасья Григорьевна была съ Кононовымъ ближе чѣмъ съ кѣмъ бы то ни было; приливы нѣжности смѣнялись небольшими "увлеченіями"; но она всегда сознавалась ему кѣмъ и на много ли увлеклась. Она пріучила его смотрѣть на эти причуды съ полуболью, съ полуусмѣшкой. Она знала его, или вѣрнѣе умѣла возбуждать въ немъ любыя чувства, приводить полуулыбкой, полусловомъ въ какое ей хотѣлось настроеніе. Но когда она мучила его, ей самой было больно, мучительно и сладостно-больно. Быть-можетъ потому-то ей было бы жаль навсегда потерять его. Она точно приберегала и припрятывала его. Такъ ребенокъ-лакомка бережетъ вкусный, самый вкусный гостинецъ; онъ спрячетъ его подальше и бродитъ вокругъ да около, посматривая однимъ глазкомъ на мѣсто гдѣ лежитъ завѣтный кусочекъ и мысленно ѣстъ его, и наслаждается. Соблазнъ беретъ, ребенокъ подходитъ, бережно вынимаетъ гостинецъ, смотритъ-любуется, подносить ко рту, пробуетъ языкомъ, слегка притискиваетъ зубенками и опять прячетъ. "Нѣтъ, думаетъ, лучше послѣ."
Несмотря на напряженіе любви, на дикіе приливы страсти (порой онъ не шутя боялся что обниметъ и поцѣлуетъ ее), Кононовъ не могъ выговорить рѣшительнаго слова. Что удерживало его? Онъ боялся ея отказа, боялся и согласія. Онъ боялся что ея отказъ, случайное капризное "нѣтъ", навсегда разрушитъ его надежды; еще больше боялся онъ такого же капризнаго "да". Чтобъ она совсѣмъ не любила его, тому онъ не вѣрилъ, не хотѣлъ вѣрить, и онъ ждалъ когда она полюбитъ вполнѣ, безповоротно. Онъ былъ увѣренъ что тотчасъ же, мгновенно почувствуетъ это. Время шло, вода утекала, а между ними все было попрежнему. Положеніе молодого человѣка стадо наконецъ невыносимо; сомнѣнія, надежды, опять сомнѣнія и опять надежды измучили его. Требовался какой-нибудь выходъ.
"Разлука, одна разлука, мечталось ему, инаго выхода нѣтъ. Если она любитъ меня, любовь скажется въ разлукѣ. И я.... быть-можетъ и я тяну лямку только по привычкѣ. Словомъ, разлука разъяснитъ все."
И Кононовъ отправился за границу.
Она сама вызвалась писать ему. Поселясь въ мирномъ нѣмецкомъ городкѣ, онъ все испытывалъ и допытывалъ себя да бѣгалъ на почту съ письмами и за письмами. Переписка кипѣла, но прошелъ мѣсяцъ и письма изъ Россіи стали запаздывать все больше и больше, и наконецъ вовсе прекратились. Кононовъ ждалъ недѣлю, другую, писалъ черезъ день, умоляя "прислать хотъ строчку", наконецъ не выдержалъ и адресовался къ Каролинѣ Карловнѣ. Старая дѣва поспѣшила отвѣтомъ. Она писала что Настасья Григорьевна здорова, много ему кланяется и проситъ извинить за неаккуратность. Она извѣщала что у нихъ все по-старому, бываютъ все тѣ же знакомые, кромѣ одного, молодаго еще, человѣка. Она довольно подробно расхваливала новаго знакомаго, вскользь упоминала что онъ очень богатъ и еще туманнѣе намекала что Настасья Григорьевна какъ будто занята имъ. "Но вы знаете ея непостоянство", слѣдомъ прибавляла она. Больше въ письмѣ ничего не стояло и безпокоиться было, повидимому, не изъ чего. Но тонъ письма показался Кононову подозрительнымъ; оно точно подготавливало его къ чему-то; за этимъ письмомъ можно было ждать черезъ недѣлю другое, еще болѣе подготовительное, и въ заключеніе его извѣстятъ о "совершившемся фактѣ". Нѣтъ, чѣмъ ждать и мучиться, лучше узнать все самому, увидѣть все своими глазами.