-- А Настасья Григорьевна развѣ сама не поѣдетъ что прислала ложу?
-- Нѣтъ, поѣдетъ, но она всегда запаздываетъ, смѣясь отвѣчала Людмила Тимоѳевн.
"А, имъ хотѣлось видѣть мое смущеніе, злобно подумалъ Кононовъ,-- хотѣлось узнать какое впечатлѣніе произвело ихъ признаніе, и вдобавокъ поставить меня между двухъ огней! Оно забавно, и.... хитро придумано. Хорошо же!"
Угроза не имѣла никакого смысла, онъ чувствовалъ это и злился сильнѣе.
Когда дамы ушли переодѣваться, Кононовъ, угрюмый и нахмуренный, забился въ темный уголъ. "Надо покончить дѣло сегодня же." А покончить дѣло, по его, значило нынче же вечеромъ зайти къ Настасьѣ Григорьевнѣ. Странный человѣкъ! Шуточный разговоръ при прощаніи онъ принималъ за серіозное обѣщаніе и чувствовалъ себя точно связаннымъ даннымъ словомъ. Не сдержать слова нехорошо, а въ настоящемъ случаѣ было бы трусостью; да, трусостью и предъ собой, и предъ Настасъею Григорьевной и вдобавокъ.... оскорбленіемъ, особенно послѣ всего что было, Людмилы Тимоѳевны.
"И благо ея не будетъ дома, я и зайду. Мнѣ что за дѣло: хочешь видѣть, сиди и жди."
Онъ окончательно запутался; за немногіе часы его мысль пріучилась лгать безо всякой причины, только бы не оставаться наединѣ съ самой собой.
-- Пора, тетя, право пора, мы и такъ опоздали, заговорила Людмила Тимоѳевна, входя въ комнату.
Они вышли вмѣстѣ. Она еще разъ просила его поберечься, сама поправила ему cache-nez, перестегнула пальто. Во всѣхъ этихъ движеніяхъ было столько нѣжности, столько любовной внимательности что Кононовъ былъ тронутъ. Садясь въ карету, она повторила просьбу поберечь себя и ея глаза такъ свѣтло, такъ лучисто смотрѣли на него. Кононовъ почувствовалъ что у него выступили слезы.
"Фу ты! разнервничался не хуже какой-нибудь бабы", сказалъ онъ, спѣшно отходя отъ кареты.