-- Я, кажется, помѣшалъ вамъ? неловко началъ онъ,-- вы читали, кажется, письмо?
Настасья Григорьевна черезъ силу приподнялась отъ спинки креселъ и взявъ бумагу со стола, передала ему.
-- Вотъ все что мнѣ осталось, точно въ сторону прошептала она, и Кононову показалось будто она сморгнула слезу.
Кононовъ машинально развернулъ рукопись. То были его стихи. Онъ заглянулъ въ бумагу съ неловкомъ чувствомъ автора которому попалось въ руки ребяческое, можетъ-быть сильно неудачное, произведеніе. Настасья Григорьевна замѣтила это выраженіе неловкости, и приписала его недовольству ея какъ бы навязчивымъ напоминаніемъ.
"Онъ ни капли не любитъ меня", подумала она, встала и въ сильномъ волненіи заходила по комнатѣ. Кононовъ не читалъ, и пробѣгалъ свою послѣднюю поэму. Онъ самъ не зналъ чему волнуется, о чемъ тоскуетъ, и руки опять нервно задрожали какъ раньше, когда смотрѣлъ на часы. Она остановилась, замѣтила перемѣну въ его лицѣ.
-- Ребячество, не правда ли? Случайная возбужденность нервъ, чувство на минуту.... А...
Она еще что-то хотѣла сказать, но точно вовремя опомнилась, сѣла и, закрыла лицо руками. Кононовъ смотрѣлъ на нее съ такимъ же тоскливымъ и тревожнымъ чувствомъ, какъ на свою поэму. И ему стало таково горько жаль ее, и... себя!
-- Оставимъ это, заговорила она.-- Я дѣлаю глупости.... къ чему разстраивать себя, васъ... Я не должна... Я сама не знаю что говорю....
-- Успокойтесь.
Онъ подошелъ къ ней, взялъ за руку и еще разъ попросилъ "успокоиться", тоже не вполнѣ зная что говорить. Она тихо освободила руку, слегка отвела его рукой, и опять закрыла лицо. Стройные, блѣдные, худенькіе пальчики нервно дрожали. Кононовъ растерялся; взялся рукой за лобъ, провелъ по волосамъ, и отошелъ къ окну, твердя что это пройдетъ, что она успокоится. Слѣдующая минута показалась ему за полчаса.