"Собакѣ собачья и смерть, уже почти вслухъ говорилъ онъ, сильно размахивая руками.-- И лучше убить эту гадину; она меньше будетъ страдать."'
Рудометкинъ не замѣтилъ что вслѣдствіе его черезчуръ энергическихъ жестовъ, прохожій, съ плоскимъ ящикомъ подъ мышкой, принужденъ былъ соскочить съ тротуара.
-- Да это ты, чортъ! Чего толкаешься, чуть не свалилъ! раздался чей-то голосъ, и Рудометкинъ почувствовалъ что его кто-то схватилъ за руку.
-- А я, братъ, при помощи животворной кисти, на память грядущимъ вѣкамъ, ляпалъ на полотнѣ образину негоціанта изъ Мяснаго ряда.
По этимъ словамъ Рудометкинъ смутно догадался что встрѣтилъ художника. Семенъ Иванычъ говорилъ самымъ веселымъ тономъ и глядѣлъ на учителя какъ собака на кусокъ мяса въ рукахъ хозяина; для довершенія сходства, г. Худышкинъ, приподнявшись на цыпки, вертѣлъ всѣмъ корпусомъ.
Рудометкинъ потеръ лобъ чтобы помочь памяти: о чемъ-то, чудилось ему, слѣдовало спросятъ художника.
-- Гдѣ Кононовъ? рявкнулъ онъ вдругъ страшнымъ голосомъ.
-- Какъ гдѣ! Онъ, братъ, недѣли съ двѣ какъ изъ Питера уѣхалъ.
-- Отчего же ты не извѣстилъ меня?
-- Я, братецъ, думалъ ты знаешь. Развѣ онъ къ Чулкову не заѣзжалъ? Да притомъ онъ квартиру за собой оставилъ, торопливо извинялся Семенъ Иванычъ, попрыгивая на цыпочкахъ.