Полѣновъ видѣлъ что онъ взволнованъ; то же замѣтили и всѣ. Наступила тишина ожиданія, всегда непріятная и нѣсколько раздражающая. Про такую тишину нельзя сказать: тихій ангелъ пролетѣлъ. Скорѣй тутъ чортъ притаился. Тишина ничѣмъ не разрѣшилась. Вошли новыя лица, сшибка отсрочилась и уже не возобновлялась. Какъ всѣ разошлись и пріятели вдвоемъ остались, Кононовъ сталъ по комнатѣ ходить. Онъ ходилъ долго и тревожно; Полѣновъ не трогался съ мѣста, ждалъ какого-то слова, чувствовалъ нѣчто недомолвленное должно быть высказано.

-- Да, началъ Кононовъ,-- вы ему ничего не отвѣтили. Извините, я тогда перебилъ васъ. Мнѣ не терпѣлось, но помѣшало! А что вы отвѣтили бы ему?

Полѣновъ тотчасъ понялъ кому и на какой вопросъ.

-- Видите, правду сказать: я смутился. Я не ждалъ вопроса. Вопросъ впрочемъ самъ по себѣ -- пустое хвастовство и фразерство.

-- Ну, нѣтъ.... Однако что вы ему отвѣтили бы? настойчиво переспросилъ Кононовъ.

-- Вѣрнѣе, промолчалъ бы. Отвѣта на такой вопросъ быть не можетъ. О чемъ говорилъ онъ, того быть не можетъ. Въ этомъ родѣ я ему отвѣчалъ бы.

-- Д-да! протянулъ Кононовъ и тотчасъ быстро добавилъ:-- А знаете что я хотѣлъ сказать ему? Сказать?

-- Пожалуста.

-- Вотъ что. Я хотѣлъ сказать ему: мы съ вами разной вѣры, на двухъ не сходящихся берегахъ стоимъ. И между нами ничего общаго нѣтъ и быть не можетъ. Я ненавижу ваши, какъ вы ихъ называете, убѣжденія, какъ только можно ненавидѣть умомъ.... Да, Полѣновъ, вставилъ онъ, -- умъ не меньше сердца способенъ ненавидѣть и разница та что умъ не прощаетъ. Никогда. Нельзя проститъ посягательства на Цивилизацію, на исторію человѣческаго разума.... Да, сказалъ бы ему, я васъ ненавижу, вы для меня хуже послѣдняго дикаря, послѣдняго идіота. У идіота опытный педагогъ можетъ развить до нѣкоторой степени умъ; самое дикое общество -- зачатокъ цивилизаціи. Но вы ее-то и отвергаете, на разумъ посягаете. Съ вашей стороны: хаосъ, неурядица, анархія; съ нашей: строй, урядъ, законъ.... И извините за отступленіе, онъ, я знаю, усмѣхнулся бы и сказалъ: "дѣйствительно положительный законъ на вашей сторонѣ". Онъ не захотѣлъ бы понять въ какомъ смыслѣ я употребилъ слово "законъ", а можетъ-быть уже и не въ силахъ: война разуму объявлена.... И вотъ что я еще хотѣлъ сказать вамъ, Полѣновъ, именно вамъ лично. Мы во многомъ съ вами расходимся, очень во многомъ, и въ главномъ: въ религіозныхъ убѣжденіяхъ. Не бойтесь, я не на споръ иду. Это дѣло свободной совѣсти. Но вы не хотите, именно не хотите понять суть философскаго міросозерцанія. По-вашему, вы по крайности не разъ, можетъ-быть въ жару спора, но вы не разъ высказывали что по-вашему пантеистъ ли, или матеріалистъ -- одно и то же. Такъ знайте же: мнѣ матеріалистъ противнѣе самаго завзятаго ханжи. И по тѣмъ же причинамъ почему ненавижу.... онъ искалъ слова и не нашелъ, и повторилъ, -- почему ненавижу тѣхъ. Я пантеистъ, я признаю разумъ, я признаю строй и закономѣрность въ мірозданіи. А у матеріалистовъ, какъ и у т ѣ хъ, слѣпой случай, хаосъ, беззаконіе. Оттого-то тѣ часто бываютъ матеріалистами; по крайности, когда послѣдовательны. Да, это-то отверженіе разума и его законовъ и ненавистно моему уму. Вотъ что мнѣ давно хотѣлось сказать вамъ, Полѣновъ.

Кононовъ говорилъ горячо и искренно. Казалось рождавшаяся мысль непосредственно одѣвалась словомъ; въ самомъ звукѣ голоса слышался трепетъ живорожденной мысли. Этой бесѣды не забылъ ни одинъ изъ пріятелей. Особенно памятна она Кононову. Въ тотъ вечеръ онъ долго не могъ успокоиться: пересказывалъ про себя что говорилъ Полѣнову, развивалъ и уяснялъ свою мысль. Мысль подмывалась бодрымъ и крѣпкимъ чувствомъ, и сама питала и возбуждала его. То было чувство неразрывной связи со всѣмъ человѣческимъ, со всѣмъ что достойно такого имени. "Да, да, я чувствую эту связь, не разъ повторилъ онъ про себя, и она лучше, крѣпче и чище всякихъ кровныхъ и иныхъ связей". Такова-то была новая выжитая имъ мысль. И ему думалось что съ этой ночи онъ переродился, сталъ инымъ человѣкомъ. Нѣтъ не инымъ, а просто человѣкомъ.