Слѣдствіемъ этого пылкаго разговора то было что Іоанникій Іосифовичъ узналъ своевременно объ исчезновеніи Кононова. Несмотря на всѣ старанія куцей, онъ не придавалъ этому обстоятельству большаго значенія.
-- Повѣрь мнѣ, надумался онъ, -- Іерихонецъ получилъ большое наслѣдство и оттого не пишетъ что сразу хочетъ поразить.
Узнавъ что и "провинціальная бестія" также не является къ Воробьевымъ, г. Хамазовъ рѣшился извѣстить Паулину. Надо было видѣть какъ онъ вошелъ въ подъѣздъ. Онъ съежился, ссутулился, и бѣгло глянувъ по сторонамъ, бочкомъ скользнулъ въ двери, точно боясь что его схватятъ за шиворотъ.
Посѣщая попрежнему Паулину (для нея онъ сплелъ цѣлую исторію о своей тяжкой болѣзни съ намекомъ на нѣжныя причины) г. Хамазовъ мало однако подвигался къ цѣли. Людмила Тимоѳевна видимо избѣгала его; разъ или два онъ засталъ ее въ гостиной и думалъ-было вступить въ бесѣду, но милая барышня, проговоривъ "сестра въ своей комнатѣ", немедленно удалялась. Акцизный Наполеонъ ждалъ, и ждалъ не напрасно. Судьба въ видѣ куцей дамы неутомимо хлопотала за него. И вотъ однажды утромъ г. Хамазовъ получалъ записочку извѣщавшую что Клавдинька такое (курсивъ въ подлинникѣ) узнала про Іерихонца что Жонасъ и предположить не можетъ. Самъ Жонасъ приглашался въ тотъ же день вечеромъ потолковать о такомъ.
-- Нѣтъ, съ досадой оказалъ Іоанникій,-- сколько ихъ на развивай, а все бабами останутся. Ну что бы таинственность-то по боку, да и написать прямо въ чемъ дѣло. И вздоръ, объ закладъ побьюсь.
II.
Жизнь любовниковъ текла сытовою рѣкой въ кисельныхъ берегахъ, быстро, ровно и по гладкому дну. Прошлое отодвинулось или глубоко затонуло; будущее, казалось, и брежжиться не смѣло.
Страсть, думается, коренится въ воображеніи и питается мечтою. Заполонивая мысль и чувство, она держитъ ихъ въ очарованномъ кругѣ заставляя любоваться все тѣмъ же образомъ, облекая его все въ новыя и новыя краски. И мнится околдованному человѣку будто кромѣ этого образа ничего нѣтъ на свѣтѣ, и что онъ наполняетъ всю его душу. Мнится до тѣхъ поръ пока не освободится заполоненая мысль и не разорветъ волшебнаго круга, и не останется отъ страсти ничего, кромѣ послѣугарнаго чувства. Сказанное, по крайней мѣрѣ, вполнѣ прилагалось къ Кононову. Его мечта носилась вокругъ Настасьи Григорьевны, боясь перелетѣть зачурованную грань. Какъ матка, она отлетала отъ гнѣзда только затѣмъ чтобы добыть корму птенчикамъ, и спѣшно возвращалась назадъ. Онъ задумывался порой, но ничего не обдумывалъ. На случайный вопросъ: "Что жъ дальше?" онъ махалъ мысленно рукою, какъ человѣкъ занятый на докучающаго ему пустяками. Въ тѣ немногія минуты когда онъ былъ одинъ, случалось начинало припоминаться прошлое, но неясно, слабо, въ видѣ какого-то туманнаго пятна, разглядывать которое ему не было охоты. Поглощенный страстью, обезволенный, онъ чувствовалъ себя счастливцемъ.
И Настасья Григорьевна была счастлива и чувствовала бы себя еще лучше, не будь... не будь маленькой зацѣпки. Въ силу ли женской заботливости или по инымъ причинамъ, она въ тайнѣ и не безъ страха сознавалась что ихъ жизнь черезъ-чуръ сосредоточена и замкнута, и что это не поведетъ къ добру. Не за себя боялась она; она охотно и чистосердечно поклялась бы что лучшаго ничего не желаетъ: она опасалась за Кононова. Такая жизнь можетъ утомить, прискучить. Въ состояніи ли она замѣнить ему все? А что если въ одну скверную минуту окажется что они обо всемъ переговорили, до малѣйшей мелочи узнали другъ друга, и онъ, замѣтивъ что она повторяется, невольно начнетъ вспоминать о другой, сравнивать ее съ этою другой? Настасья Григорьевна горько предчувствовала что при такихъ обстоятельствахъ сравненіе окажется не въ ея пользу.
А жизнь поневолѣ была замкнута; надо было хорониться и прятаться это всѣхъ; почему именно, Настасья Григорьевна не удостоивала думать. Днемъ они не смѣли показаться на улицу, и Настасья Григорьевна неутомимо придумывала какъ бы разнообразить вечернія развлеченія. Тутъ-то и пришлось влюбленной дамѣ испытать не мало мелочныхъ страховъ и тревогъ. Первое придуманное ею развлеченіе было поѣздки въ театръ, разумѣется въ литерную ложу, откуда ихъ было не видно. Пріѣздъ въ театръ не представлялъ ни малѣйшихъ затрудненій; Настасья Григорьевна имѣла привычку опаздывать и необыкновенно быстро подыматься по лѣстницамъ. Но уѣзжать изъ театра..., уѣзжать было нѣсколько затруднительно. Не всегда давался заключительный водевиль, въ серединѣ котораго весьма удобно было соскучиться; не всегда благовидно было почувствовать утомленіе предъ финаломъ оперы; дождаться же конца разъѣзда, и тогда выйти,-- такая предосторожность однажды чуть-чуть не кончилась трагически.