Людмила Тимоѳевна не повѣрила. "Будь дѣло въ деньгахъ, она выслала, бы на имя тети", подумала она. И новое мучительное чувство, чувство ревности загорѣлось въ ней. Оно не высказывалось желаніемъ унизить, отомстить соперницѣ Людмила Тимоѳевна не хотѣла даже думать о ней, и только спрашивала себя: что онъ нашелъ въ ней, чѣмъ она приворожила его къ себѣ? Ей было жаль Кононова. Предпочти онъ ей другую, былъ бы только счастливъ! Но нѣтъ, какъ она ни увѣряла себя, какъ ни настраивала мысли, какъ ни желала ему счастья, чуткое сердце говорило что въ такой любви не можетъ быть счастья. Рано или поздно она броситъ его, и тогда?....
Прежнія ея думы, какъ онѣ ни были печальны и мрачны, были утѣшительнѣе. Страшно умереть, но жить весь вѣкъ съ разбитымъ сердцемъ! Тутъ милая дѣвушка начинала упрекать себя въ эгоизмѣ она сулитъ ему горе потому только что ея самолюбіе оскорблено.... Была еще разница между теперешними и недавними ея мыслями. Тогда она была терпѣливѣе, ждада, боялась и надѣялась, теперь же ей одного хотѣлось: скорѣе, какъ можно скорѣе узнать всю, всю правду.
Она замѣтно худѣла и блѣднѣла; "таяла", по выраженію тетки, и можетъ-быть слегла бы, не простудись и не прихворни сама тетка.
На другой день послѣ открытія Чулкова, братецъ Мина Иванычъ, подъ предлогомъ нездоровья, прислалъ за сестрицей. И они втроемъ держали совѣтъ какъ быть. Чулковъ, вчера чуть не съ клятвой обѣщавшій вырвать Кононова "изъ когтей этой дьяволицы", нынче твердилъ только что надо повременить и скрывать до послѣдней возможности отъ Людмилы Тимоѳевны. Онъ разсудилъ что вздумай онъ вмѣшаться въ дѣло, ничего не услышитъ отъ Кононова, кромѣ "убирайтесь вы къ чорту!" Но онъ помнилъ какъ Кононовъ говорилъ ему о своей любви къ милой барышнѣ, и потому былъ увѣренъ что "дурь скоро пройдетъ", и примиреніе еще возможно. Мина Иванычъ сомнительно качалъ годовой, и приговаривалъ:
-- Мы скроемъ, отъ другихъ узнаетъ. Шила въ мѣшкѣ не утаишь.
-- А я ее еще за племянницу признавала, твердила старушка,-- и съ сестрой Анютой сходство въ ней находила. Да и онъ, какъ вы, Владиміръ Дмитричъ, за него ни заступайтесь, скрытный-прескрытный, да и злой еще!
Мнѣніе Чулкова однако восторжествовало на совѣтѣ.
Марья Ивановна была такъ смущена случившимся и такъ озабочена какимъ бы образомъ ей получше скрыть все отъ племянницы, и изъ жалости къ ней не проговориться, что забыла укутаться потеплѣе. Слѣдствіемъ была простуда, довольно впрочемъ легкая. При первомъ словѣ о нездоровьи, Людмила Тимоѳевна уложила тетю въ постель, и почувствовала нѣчто въ родѣ облегченія. Она укоряла себя: не рада же она что тетка занемогла, а все какъ будто чему-то радуется. Измученная душа ея искала внѣшней заботы.
Людмила Тимоѳевна ходила за теткой больше чѣмъ требовалось. Она хотѣла все дѣлать сама, просиживать ночи у постели больной. Тетка боялась не свалилась бы племянница и жаловалась нянѣ.
-- Сама, сударыня, еле двигаешься, куда тебѣ за больными ходить! ворчала Карловна.