"Но нѣтъ, подумалъ онъ,-- она не прости.... Онъ не договорилъ про себя, и продолжалъ:-- Нѣтъ она простила, давно простила меня, и забыла!"
И Кононовъ безпокойно посмотрѣлъ по сторонамъ, точно лекалъ чего-то. Чего-то не доставало. Не доставало зяблыхъ и дребежжащихъ звуковъ Лючіи, жалкой паннихиды по его жалкой душѣ. А туманъ вокругъ становился все гуще и гуще!
Людмила Тимоѳевна долго простояла на мѣстѣ глядя на дверь за которою скрылся Кононовъ. Ей было жаль, очень жаль его, и она чувствовала что готова поплакать съ нимъ, утѣшить его, помочь, подать ему.... милостыню, милостыню въ нравственномъ смыслѣ, и молиться за него... Но онъ не былъ уже для нея своимъ.
И милая дѣвушка со слезами на глазахъ опустилась предъ образомъ.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
I.
Кононовъ снова уѣхалъ, но на этотъ разъ его отъѣздъ никого, кромѣ г. Худышкина, не обезпокоилъ. Чулковъ на сѣтованія художника отвѣтилъ только:
-- И прекрасно: провѣтрится.
И Семенъ Иванычъ окончательно убѣдился въ жестокосердіи Владиміра Дмитрича, чему не мало способствовала полная сдача квартиры Кононовымъ и рѣзкій отказъ Рудометки переселиться на Васильевскій.
О послѣднемъ свиданіи Петра Андреича съ Людмилой Тимоѳевной никто даже не подозрѣвалъ. Милая барышня заказала Карповнѣ заикаться объ этомъ, хотя бы тетѣ Машѣ. Впрочемъ, никому и въ голову не приходило безпокоиться на этотъ счетъ; безпокойство усматривалось совсѣмъ съ другой стороны.