-- Или не слышишь? что съ нимъ? говорилъ чей-то голосъ.
Съ трудомъ раскрывъ глаза, Чулковъ осмотрѣлся и увидѣлъ встревоженное лицо Амфилохія выглядывавшее изъ чулана.
-- Что съ нимъ? или не слышишь? повторилъ Амфилохій.
Чулковъ теперь явственно услыхалъ странные, хриплые звуки. Онъ вскочилъ съ постели, бросился къ Кононову и поправилъ ему голову. Тотъ будто вздохнулъ свободнѣе, и опять захрипѣлъ.
-- Я поѣду за докторомъ; тутъ недалеко около перевоза у меня знакомый, толковалъ Амфилохій.
Чулковъ насилу понялъ.
-- Да, да, скорѣе, проговорилъ онъ,-- одѣвайся же.
И самъ кое-какъ одѣвшись, выбѣжалъ распорядиться за счетъ телѣги. Наконецъ, все было готово и Амфилохій уѣхалъ. Чулковъ вернулся въ избу. Больной все также хрипѣлъ. Эти страшные звуки раздражали Чулкова, онъ въ безпокойствѣ ходилъ взадъ и впередъ, стараясь думать о чемъ-нибудь другомъ. Чаще всего онъ проклиналъ свою беззаботность, что дозволилъ себѣ обмануться минутнымъ облегченіемъ Кононова и послушавшись его, не послалъ ночью же за докторомъ. Порой ему становилось жутко отъ страшныхъ хриплыхъ звуковъ, и онъ уходилъ изъ избы подъ предлогомъ распорядиться тѣмъ или другимъ. Времени прошло уже много. "Ахъ, да, вспомнилъ въ новую жуткую минуту Владиміръ Дмитричъ,-- докторъ за дорогу прозябнетъ". И онъ побѣжалъ приказать поставить самоваръ.
Странный бредъ томилъ Кононова. Ему видѣлось что онъ въ глубокой тьмѣ съ великимъ трудомъ взбирается на высокую гору. Онъ уже высоко поднялся, уже воздухъ сталъ рѣже, и дышать стало трудно, а горѣ и конца не видно. И хоть бы огонекъ блеснулъ! И вотъ вспыхнулъ огонекъ; вѣрно, дѣдъ засвѣтилъ лампадку. Нѣтъ, это не лампадный огонь. Колоновъ вытягиваетъ шею чтобы разглядѣть, и чувствуетъ что вовсе не впереди огонекъ, а въ его головѣ, и не свѣтитъ, а жжеть мозгъ, и все сильнѣе, и сильнѣе. Что это? Кругомъ будто зарево стоитъ, и онъ не идетъ уже, а сидитъ въ тарантасѣ. Ямщикъ со свистомъ и гамомъ гонитъ лошадей и онѣ какъ вихрь летятъ все выше, и выше. Духъ захватываетъ, а вокругъ все ярче разгорается зарево и огонь все ближе окружаетъ тарантасъ, ямщика, голову Кононова и въ ней мозгъ точно загорѣлся. Скоро ли, скоро, ли борзые кони вынесутъ его изъ огненнаго круга? А, вотъ что-то бѣлѣетъ; то дѣдова сѣдая борода. Теперь ясно видна комната и предъ чернымъ ликомъ въ золотой ризѣ горитъ лампадка. Дѣдъ подошелъ и дунулъ на огонекъ. Онъ погасъ, и стало темно и холодно.
Чулковъ, разговаривая, слышалъ какъ шлепая по грязи подъѣхала телѣжка какъ уставшая лошаденка тяжело задышала, слышалъ чьи-то голоса, торопливые шаги по ступеньками, и стукъ хлопнувшей двери. Какъ онъ вбѣжалъ въ свою избу, докторъ наклонясь что-то дѣлалъ надъ Кононовымъ; Амфилохій, блѣдный стоялъ подлѣ: