Дождь, казалось, зарядилъ надолго. То не былъ бойкій и млодцоватый проливень что налетитъ съ громомъ и свистомъ и пошелъ валять. На такой-то глядѣть весело и само собой приговаривается: "ловко! славно! а ну-ка припусти! еще, еще! лей да лихо! да дорогу-то, дорогу хорошенько вспузырь!" [ождь что надолго зарядилъ былъ не таковъ. Онъ шелъ не спѣша и не лѣниво, не прибавлялъ и не убавлялъ шагу; капалъ себѣ да покапывалъ, шлепалъ да пошлепывалъ: степенно, досужливо, съ дѣловымъ достоинствомъ. Словно каждая капля этого дождя была проникнута холоднымъ сознаніемъ то суть дѣла не въ силѣ, а въ непрерывномъ паденіи.
Непрерывныя водяныя нити волочились сверху, скрещивались, путались, перепутывались. Случись прохожій съ достаточно пылкимъ воображеніемъ (разумѣется въ высокихъ калошахъ, въ непромокаемомъ комканомъ пальто съ таковыхъ же воротникомъ); могъ бы онъ подумать будто забрелъ ненарокомъ на водяной канатный заводъ и тамъ попалъ въ просакъ, откуда, сколько ни барахтайся, не вылѣзешь.
Болѣе простые прохожіе поругивались и чертыхались на дождь, а онъ, знай себѣ, похлопывалъ да пошлепывалъ не разбирая и не уважая никого и ничего. Онъ пробивался и забивался всюду, все превращалъ въ сырость и мглистый туманъ; смѣшивался съ дымомъ топившихся бань и фабричныхъ заведеній; влажною и ѣдкою пылью норовилъ въ носъ, щекоталъ вѣки.
-- Не одно, братцы, солнышко радуетъ всѣхъ и веселитъ, казалось говорилъ этотъ разсудительный дождь,-- и я, Дождь, для всѣхъ же, для всѣхъ. Все-то я, братцы, вымочу; всего сыро и сѣро станетъ; не разберешь день ли, братцы, стоитъ, ночь ли пала, жидкою ли мокретью по городу сумерки расползлись.
Такой-то дождь поливалъ городъ С.-Петербургъ въ одинъ прекрасный (sui generis) октябрьскій день, лѣтъ семь, или малость побольше назадъ.
II.
Дождю неумолимо поливавшему Петербургъ со всѣми окрестностями не было никакой причины не мочить деревяннаго дома надворнаго совѣтника Щурупова, состоявшаго Васильевской части, 0го квартала, ближе къ Голландской биржѣ и Малому Проспекту чѣмъ къ Среднему и Смоленскому кладбищу. Еще меньше было причинъ оному дождю не мочить каменнаго флигеля на дворѣ означеннаго дома.
Во второмъ этажѣ флигеля находилась квартира уже извѣстнаго читателю Семенъ Иваныча Худышкина. Квартира дѣлилась на двѣ половины: хозяйскую и жильцовскую. Въ хозяйской было темно: самъ Семенъ Иванычъ отправился за получкой денегъ; его кухарка Петровна отпросилась въ гости, хотя за часъ до ухода смѣло утверидала: "въ такой де дождь добрый хозяинъ собаки на дворъ не выгонитъ"; его любовница Амалія Ѳедоровна валялась на кровати и подремывала подъ дождь.
На жильцовской было свѣтло. Тамъ, въ небольшой комнатѣ съ громадными окнами (комната, мимоходомъ сказать, напоминала домоваго хозяина, маленькаго, глазастаго человѣчка), сидѣлъ за письменною работой молодой человѣкъ.
Онъ глядѣлъ сосредоточенно, почти строго, занимался самымъ усидчивымъ образомъ. Это впрочемъ не значило что работа его занимала. Весьма напротивъ. По временамъ, какъ онъ подымалъ отъ стола голову и начиналъ перебирать отложенныя въ сторону бумаги, блѣдное лицо искривлялось брезгливою улыбкой, и голубые усталые глаза искрились злобнымъ пренебреженіемъ. Казалось, молодой человѣкъ презиралъ и свою работу, и особенно себя, зачѣмъ ею занимается. Это замѣчалось даже въ движеніи пальцевъ, когда онъ дотрогивался до бумагъ. Онъ точно боялся запачкать пальцы прикосновеніемъ и въ то же время опасался не увидѣлъ бы кто до чего онъ дотрогивается. Наконецъ онъ всталъ, наклонясь надъ столомъ еще разъ перебралъ бумаги, сунулъ изъ въ портфель и отбросилъ подальше отъ себя.