Амальхенъ засуетилась сама не зная чему и стала комкать сложеное на столѣ чистое бѣлье.
-- Ахъ, Господи, ничего-то ты не умѣешь, только и умѣешь что съ жильцами сосиськи ѣсть, безсмысленно укорилъ Семенъ Иванычъ свою любовницу и точно опомнясь завопилъ:-- Да, бѣги же, бѣги, ради Бога.
Въ это время явственно зазвякалъ звонокъ. Амальхенъ бросилась къ двери.
-- Да постой же, постой, ради Бога!-- И Семенъ Иванычъ ухватилъ ее за платье.-- Если хозяинъ, скажи вчера не получилъ, сегодня съ утра ушелъ. Ну, ступай.... Да, стой еще: не принимай его, слышишь, не принимай.... Да чего жъ ты стоишь? Господи, точно не слышитъ!
Звонокъ заливался. Амальхенъ въ страхѣ бросилась отпирать. Семенъ Иванычъ, гдѣ стоялъ, затопотался на мѣстѣ. Въ головѣ былъ адъ; все всколыхнулось, перепуталось и заклокотало: и винные пары, и разрозненная пара сапогъ и укоры совѣсти, и надворный совѣтникъ Щуруповъ. И великій страхъ налахъ на художника отъ этого каламбурнаго клокотанія въ головѣ. Сему удивляться не должно: нашъ умъ урожденный каламбуристъ, что извѣстно всѣмъ изучавшимъ народныя повѣрья и суевѣрья.
Амалія вернулась блѣдная и запыхавшись.
-- Ну что? отказала? Повѣрилъ?
-- Это къ Кононову толстякъ приходилъ.
-- А!
И г. Худышкинъ въ изнеможеніи грохнулся на постель обливаясь холоднымъ потомъ.