-- Прекрасно, и я все понялъ. Моментъ важный и высказали вы его важнительно, какъ говорилъ одинъ купецъ. Новое это къ господину Огареву не относится, а есть ваша самоличная отсебятина, какъ говаривалъ Карлъ Павлычъ Брюловъ. А у господина Огарева.... Позвольте-ка книжку.... Впрочемъ не надо.... Притворяться намъ съ вами не къ чему. Ни васъ, ни меня, оный поэтъ не занимаетъ, а привязались мы къ его Хочу потому что свои мысли высказать хочется. Такъ ли?
Чулковъ взглянулъ на Кононова. "Отгадалъ, подумалъ онъ,-- и за отгадку онъ не сердится: будемъ же говорить откровенно."
-- Итакъ, безъ обиняковъ, мнѣ хочется сказать объ одной вещи и эта штука вдобавокъ -- я стою на этомъ -- прекрасно выражена онымъ поэтомъ. Я говорю объ умственной несварихѣ....
-- Это что еще? Болѣзнь что да какая?
-- Болѣзнь и есть. И притомъ наша кровная, русская. Ея признаки -- отвращеніе это всякой здоровой и фундаментальной пищѣ и стремленіе къ закускамъ; происходитъ она отъ умственнаго объяденія во дни нѣжнаго отрочества и цвѣтущаго юношества. Дѣло бываетъ такъ: родится на свѣтъ умокъ, умишка ничего себѣ, далъ Богъ, здоровенькій и бодрый, и шустрый, правда нѣсколько склонный къ острословію, что можно хоть бы по мнѣ замѣтить, но послѣднее въ скобкахъ. Словомъ, настоящій дворянскій умъ. И предстоитъ его, сударь, воскормить или, коли угодно, воспитать. А чѣмъ? Слѣдуетъ не твердою пищей, а молокомъ духовнымъ, какъ говоритъ одинъ очень умный человѣкъ. И вотъ выдержки этотъ умокъ какъ слѣдуетъ, да муштру хорошую ему задай, и ничего: выходился бы. Не тутъ-то было; его съ первыхъ дней либо, по русскому, соленьями да печеньями, либо, по quasi-иностранному, пикулями да соями, да все съ перчикомъ, да съ каенскимъ.... Чаятельно, ни ростбифа, ни щей съ кашей потомъ оцѣнить не сможетъ. Извините, метафора грубенька выходитъ, да не бѣда! Ну-съ, все ему претитъ: и простота претитъ, и здоровье претитъ. Все либо прѣснятиной, либо кислятиной кажетъ. А жрать-то хочетъ, апетитъ, сударь, хоть и болѣзненный, а волчій: всего, кричитъ, подавай, со всею полнотою! И пошла умственная несвариха: ничто въ прокъ нейдетъ. И жалится: "ахъ, нравственно я хилъ, и прочая!" А если со стороны, откуда виднѣе, посмотрѣть, выходить вотъ что: "Вѣрую" не знаетъ, а Бога въ сторону; сужденія отъ умозаключенія не отличитъ, а кричитъ: у меня де своя логика. Ну, и пошла эта логика собственнаго издѣлія курбеты выкидывать, да еще намъ велитъ ихъ за глубокія нравственныя страданія признавать.
-- А вы, какъ погляжу, все такой же поклонникъ здоровья....
-- Да древнее правило: здравый умъ.... конецъ и проглотитъ можно.
И Чулковъ принялся яростно раскуривать потухавшую папироску. Кононовъ помолчалъ. И обоимъ это молчаніе было нужно, и пріятно. Каждый обдумывалъ слова другаго.
"Такъ вотъ до чего онъ дошелъ въ своей теоріи личности", подумалъ Чулковъ.
"А онъ чуть ли не больше прежняго сталъ ко всему прилагать натуралистическій взглядъ", сообразилъ Кононовъ.