-- Самъ выходилъ, государь.
-- Говори отвѣтъ.
-- Скажи, говоритъ, князю: стоитъ де Москва какъ стояла, ни къ кому на поклонъ не ходитъ, а съ умѣетъ кто челомъ добыть, со двора не погонятъ.
-- И ничего больше?
-- Ничего; только трижды мнѣ эти самыя слова повторилъ, и спрашиваетъ: запомнилъ ли? Помню, говорю. Повтори, говоритъ. Трижды повторить заставилъ. Ладно, говоритъ, ступай; словъ только не забудь, князь де самъ выразумѣетъ. Съ тѣмъ насъ отпустилъ.
-- Ладно, ступай, промолвилъ князь.
"Стоитъ Москва, какъ стояла", повторилъ онъ про себя.
Грамота была писана къ свату; писано о дѣлѣ, какъ ладнѣе опять въ Москву явиться, о мѣстѣ какомъ не слыхать ли. Получивъ письмо, сватъ порадовался: онъ любилъ князя и всякаго добра ему желалъ: "На умъ наставляется", подумалъ онъ, "долгонько-таки упрямился." Князя чтобъ еще понадоумить, вздумалъ сватъ на словахъ отвѣть послать: какова де его покорность, поглядимъ. Былъ у свата и другой умыселъ; сердитовалъ онъ на князя маленько -- зачѣмъ-безъ спросу женился. "Въ нашемъ де родѣ бралъ, теперь безродную взялъ, а старшихъ кого спросился ли? Своихъ нѣтъ, насъ бы спроситься; чай не совсѣмъ ему чужіе тоже." Князь не проникнулъ въ этотъ сватовъ умыселъ.
Прикащикъ подивился-таки на князя: ни о покупкахъ не спросилъ, ни милостиваго слова не молвилъ. Надѣясь, одумается молъ князь, рѣшилъ онъ семь разъ челомъ ему ударить, видѣлъ бы онъ его холопье усердье. И точно, не успѣлъ онъ и пяти поклоновъ отвѣсить, какъ князь крикнулъ:
-- А птицу заморскую, канарейку, купилъ ли?