Ключникъ сталъ вѣшать чудную клѣтку: и водопойка въ ней жестяная поставлена, и сѣмя желтое въ коробочкѣ насыпано. Всѣ глаза поднялись кверху. Сперва молча смотрѣли; потомъ какъ птичка затрепескалась, прыгнула, сѣмя клюнула, водицы испила, затрещали дѣвичьи голоса весело да звонко таково,-- взялъ канарейку задоръ и принялась она выщелкивать. Не шелохались, заслушались дѣвки и не въ догадъ имъ что княгиня въ свѣтлицу пожаловала.
Полно, княгиня-ль это, не княжна ли будетъ? Не бабочка молоденькая, скорѣй дѣвушка. Есть такія лица -- ихъ описать невозможно; прибирай точныя выраженія, замѣчай всякую мелкую черту -- ничего не выйдете. Нѣтъ въ нихъ ничего броскаго въ глаза; не похвалишь, въ особину не залюбуешься ни очами, ни тонкою ознаменкой, абрисомъ, лица. Въ нихъ главное душа, и сказывается она во всѣхъ чертахъ, во всемъ существѣ. Такова же была молодая княгиня. Дѣвичьей стыдливою скромностью, яснымъ простодушіемъ вѣяло отъ нея. и взглядъ у нея былъ ясный же, простодушный. Такъ-то студеный ключъ, до дна прозрачный, чистъ, и свѣтелъ, и свѣжъ. Набѣжитъ туча, броситъ тѣнь на воду, но вглядись: по прежнему прозраченъ, чистъ и свѣтелъ ручей. Такія лица долго моложавы и свѣжи; даже сквозь выраженіе горя видится въ нихъ душевная свѣтлота и ясность, и незамѣтно сообщается она другимъ; точно свѣжащимъ вѣтеркомъ пахнетъ.
Княгиня была привѣтлива и проста со всѣми. Которые постарше изъ дворни, тѣ ее осуждали: "таковой ли княгинѣ быть надобно? Пусть добра, а сейчасъ видно: не прирожденная княгиня, господарской повадки нѣтъ." Кто помоложе, любили княгиню. Не придирчива де, на мелочи не взыскательна, не ворчитъ безъ толку, не шумитъ: "лѣнтяи де вы, хлѣбъ только даромъ ѣдите". Веселымъ рѣчамъ посмѣется, въ горѣ пожалѣетъ. "Бѣдная ты", скажетъ, да таково ласково -- горя половину сыметъ. У княгини легко доложиться, не страшно; не знаешь чего -- спросись, покажетъ, растолкуетъ. "Экая ты", только молвитъ, "развѣ такъ надо?" И сама иглу возьметъ: "Гляди какъ я дѣлаю". Любитъ коль въ свѣтлицѣ весело, за пѣсней дѣло спорится. Повѣстей и сказокъ охоча послушать.
Вотъ и теперь: вошла, видитъ дѣвки заморской пѣвуньи заслушались, не крикнула: "Что ротозѣйничаете? пѣсенъ слушать ваше дѣло, а работать нѣтъ." Куда, сама заслушалась, слова не молвила.
Затихла пѣсня; шевельнулся кто-то; промолвлено: княгиня де здѣсь. И мигомъ дѣвушки сидѣли на мѣстахъ, и пошли стегать, вышивать и кроить отдохнувшія руки. Какъ замѣтилъ княгиню, ключникъ бросился клѣтку снимать. Бережно поднесъ ее къ княгинѣ, бережно показывать сталъ. И во всемъ человѣкѣ проступала эта бережь: боялся точно неосторожнымъ взмахомъ, словомъ небрежнымъ, не то толкнуть или оскорбить, а даже дотронутьси чуть, пахнуть на что-то для него святое, недостижимое, къ чему и подступить грѣхъ.
Княгиня всячески любовалась птичкой.
-- Я дверцы отворю, а ты, государыня, поманила бы; она ласковая, замѣтилъ Иванъ.
Княгиня поднесла руку къ дверкамъ, хотѣла птичку поманить, но та затрепескалась, заторопѣла и взлетѣла на верхнюю перекладинку. Тогда княгиня наклонилась лицомъ къ клѣткѣ и стала уговаривать, чтобы дурочка не боялась, шла бы милая къ ней. Птичка присмирѣла, заслушалась княгининыхъ рѣчей, ободрилась и вспрыгнула ей на голову. Тутъ княгиня на полшага отступила, смѣшно прищурила глаза и съ тихимъ смѣхомъ во всемъ лицѣ, вытягивая шейку, стала осторожненько, не спугнуть бы птички, подымать голову.
Иванъ стоялъ какъ разъ насупротивъ княгини. Видитъ ее всю, слышитъ ея дыханіе, живой трепетъ ея тѣла. Княгиня не была "какъ въ окладѣ, въ драгоцѣнномъ нарядѣ", по-домашнему была одѣта. Поверхъ подубрусника-покойника не былъ даже повязянъ убрусъ, тонкое бѣло полотенце. Поверхъ бѣлой полотняной сорочки было надѣто одно легкое тафтяное платье, что слыло красною сорочкой, потому: шилось оно какъ сорочка, только рукава пускались очень длинные и собирались мелкими складками на рукахъ и на плечахъ и сама красная сорочка была длинная же, падала широкими складками на полъ, закрывала сафьянные чоботы и была по тальѣ-перехвату подпоясана поясомъ.
Не разъ въ такомъ нарядѣ видывалъ ключникъ княгиню; не убираться же ей, государынѣ, было для него, своего холопа? Хоть въ той бережи съ которою Иванъ съ княгиней обращался и не было чисто холопьяго усердья, а все, если разсудить, не ровня она ему. Почитай такъ же близко стаивалъ къ ней ключникъ, шкатулку какую подавая или указа слушая. Отчего жь нынче то же да не то? Робкая бережь пропадала, точно таяла. Не такъ слова выговаривались, не то очи видѣли, смѣлости такой на сердцѣ не бывало. Да и княгиня точно другая стала. Отчего? Некогда Ивану раздумывать было объ этомъ. Мы же скажемъ: наши мысли и чувства часто помимо воли нашей зрѣютъ, и замѣчаемъ мы ихъ когда уже расцвѣтутъ они.