-- Шла я за любовь, за подарки спасибо сказать, робко промолвила княгиня.
-- То-то ты крадучись и вошла, отвѣтилъ князь.
У него въ мысляхъ не было обидитъ княгиню; смысла своихъ словъ онъ не взвѣшивалъ. Но жесткое слово сказалось и жестко сказалось, тѣмъ самымъ голосомъ которымъ онъ мышленно кому-то выговаривалъ за упорство.
У княгини духъ захватило, слово замерло. Можетъ, подойди она смѣло къ нему, положи руку на плечо, и встрепенулся бы князь отъ гнетущаго напора обступившихъ его мыслей. Можетъ, воротись княгиня съ порога, князь отсидѣлся бы отъ мыслей; затихло бы и стало легко въ его головѣ. Теперь не мышленно уже, а въ-явь услыхавъ тотъ сухой и жесткій голосъ который такъ злобилъ его, князь не могъ совладѣть съ нимъ. Мысль поддалась звуку голоса, -- а тотъ голосъ не выговорить, что же сказать могъ?
-- Чего надо? Съ чѣмъ пришла? переспросилъ князь.
-- Канарейка.... тамъ.... черезъ силу начала было княгиня.
-- Есть мнѣ глупостей твоихъ слушать! Канарейка! У меня, можетъ....
Князь въ упоръ поглядѣлъ на жену. Слова выговаривались четко, ясно; жесткій голосъ звучалъ ровно, и эта ровная жесткость передавалась мысли, дѣлая ее въ двадцать разъ непереноснѣе.
-- Подубрусникъ, гляди, на сторону съѣхалъ. Скоро, прости Господи, простоволосая ходить станешь. Аль тебѣ одѣться не во что? Лучше безъ пояса бѣгала бы. Княгиня еще. Привыкла у себя, дома-то.
Впервые, хоть не прямо, попрекнулъ князь жену ея былою бѣдностью и теперешнимъ богатствомъ.