А глянешь черезъ садъ, за рѣку, поля тянутся, въ двухъ-трехъ мѣстахъ мелькаетъ Обица; вдали хомится что-то, лѣса зеленѣютъ, а еще дальше бѣлѣетъ и серебрится на солнцѣ соборный куполъ ближайшаго посада. Села совсѣмъ не видно за ветлами что обсажены крутомъ дворовъ; тамъ гдѣ-то понизу, вдоль рѣки, тянутся крытыя соломой поземныя курныя избы, съ волоковыми оконцами, съ завѣтными крылечками на двухъ-трехъ столбикахъ, съ соломеннымъ верхомъ.
II.
Велико было поселье. Знать вывелось въ немъ большое гнѣздо, да по времени слетѣли выводки, и теперь не большакъ-хозяинъ правилъ тутъ обширнымъ родомъ, а жилъ князь Григорій княжъ Александровичъ самъ-другъ съ молодою своею женой Ѳедосьей Ларивоновною.
Княз и Григорій Александровичу шелъ пятый десятокъ; былъ онъ крѣпокъ, коренастъ, ростомъ повыше средняго; сѣрые, широко-разставленные глаза глядѣли прямо и бойко, но никого ни грѣли, ни ласкали; ястребиный носъ нависъ надъ тонкими, сжатыми губами; высокій лобъ глубокою поперечною бороздой перерѣзала морщина; все лицо глядѣло строго и сдержанно, точно было что сказать и сдѣлать князю, да доселѣ ни сдѣлать, ни сказалъ онъ этого, а про себя таилъ. Ни на изсѣра-бѣлокурой головѣ, ни въ раздвоенной бородѣ не серебрилось ни единой сѣдинки: для князя не прошли еще тѣ лѣта что такъ метко названы постоянными, потому -- войдя въ нихъ человѣкъ не мѣняется.
Князь былъ человѣкъ умный, грамотный, дѣловой. Былъ онъ воспитанъ на старинный ладъ, безъ примѣси того мягкаго и вкрадчиваго оттѣнка что занесли на Москву польскіе шляхтичи, начавшіе свои педагогическіе подвиги при царѣ Алексѣѣ. Выросъ онъ на отцовскихъ глазахъ и выученъ грамотѣ жившимъ при отцѣ подъячимъ. Образованности, въ нашемъ смыслѣ, не знала старинная Русь, какъ не знала она науки; въ замѣнъ она давала толковитую грамотность, умѣнье дѣльно и красно, складно и ладно выражать свои мысли; грамотность до того выработанную что Петръ, когда зашла рѣчь какимъ языкомъ, русскимъ или старославянскимъ, переводить и писать книги, указалъ на русскій, и именно на дѣловой-подъяческій, на языкъ посольскаго приказа. Кромѣ грамотности существовало и воспитаніе: выработка умственнаго и нравственнаго склада, передававшаяся отъ отца къ сыну, отъ дѣда ко внуку. Мысль сызмала пріучалась глядѣть на жизнь такъ, а не иначе; она не стремилась перекроить ее по своему хотѣнью, но сама складывалась по требованію жизни, вырабатывалась одновременно съ нею. Оттого-то выростали основные, крѣпкіе типы, которые даже теперь, при наблюденіи современной коренной, не поверхностной жизни, поражаютъ своею историческою долговѣчностію, и мы узнаемъ въ нихъ черты давней старины. Болѣе: вглядываемся мы пристально въ жизнь, изучаемъ ея внутреннія основы, ея существеннѣйшія качества, помимо случайныхъ наносовъ и количественныхъ наслоеній, и научаемся старину лучше понимать и вѣрнѣе цѣдить. Иначе и быть не могло: народный организмъ остается все тѣмъ же организмомъ, несмотря на ростъ и развитіе, несмотря на поражающія его болѣзни, ибо растетъ и развивается то же сѣмя, то же зерно, и растеніе цѣликомъ, всѣмъ существомъ своимъ, изнутри кнаружи. Отодвинутые въ старину, народные типы кажутся яснѣе, опредѣленнѣе, рѣзче очерчены, потому только что за далью вѣковъ признаки временные, случайные теряютъ свою яркость, броскость въ глаза, какъ для нашихъ потомковъ полиняютъ и постускнѣютъ наши случайные, временные признаки, хотя нѣкоторыми изъ насъ и считаются они за самые существенные, за самое коренное отличіе наше отъ предковъ и потомковъ. Въ этомъ-то обстоятельствѣ, какъ кажется, кроется тайна почему художники всѣхъ странъ и всѣхъ народовъ, когда замышляли возсоздать глубокія, сердцевинныя свойства наблюдаемыхъ или прозрѣваемыхъ ими человѣческихъ характеровъ, нерѣдко отодвигали свои образы въ старину, свою или иноземную, ближнюю ли, дальнюю; только при этомъ явилась бы возможность не затемнять мелкими узорами внутренняго типа... Но возвратимся на прежнее.
Грамотность дала князь Григорій Александровичу не только дѣловую толковитость, но и средство пріобрѣсть много свѣдѣній; воспитаніе -- твердыя основы нравственной житейской мудрости. Отецъ его, князь Александръ Григорьевичъ, былъ человѣкъ добръ и честенъ; изъ тѣхъ строгихъ, благообразныхъ натуръ которымъ ихъ вѣрованья, домыслы, весь душевный строй до того глубоко важны, ясны и святы что тѣнь кощунственныхъ отношеній, проблескъ легкой насмѣшки для нихъ страшно чувствительны и болью отзываются въ сердцѣ. Онъ зналъ не одно богатство: зналъ довольство тѣмъ что Господь послалъ. Бѣсъ любостяжанія не толкалъ его въ ребро, и не былъ онъ причастенъ тому пороку въ чемъ мы не рѣдко поголовно и грозно таково упрекаемъ нашихъ предковъ, точно стали безсребенниками, и пословица "отъ трудовъ праведныхъ не нажить палатъ каменныхъ" утратила для насъ всякій смыслъ и значеніе. Многое изъ этого перешло и къ сыну, только не могъ передать отецъ спокойной ровности своего характера. Въ молодомъ князѣ порой подымалось нѣчто необузданное, роковое, стремительное, рушащее, что онъ смолоду пріучился держать на крѣпкихъ возжахъ. Сынъ не былъ вылитый отецъ: онъ умомъ старался дойти до него.
По шестнадцатому году повезъ старый князь сынишку своего въ Москву, на службу великому государю Алексѣй-свѣтъ-Михайловичу. Старикъ не долюбливалъ Москвы. Въ Москвѣ, чтобы въ ходъ пойти, требовалось быть "площадныхъ и дворскихъ обхожденій глубокимъ проникателемъ". А это значило: стоючи день-деньской на площадкѣ Постельнаго крыльца, сборнаго мѣста всего служилаго сословія, умѣй гдѣ поклониться, гдѣ подольститься, гдѣ подмаслить, гдѣ полебезить, чтобы добиться возможности самому сановито по этому крыльцу всходить, и, проникнувъ площадныя обхожденія, проникнуть въ государевы комнаты, гдѣ начать прониканіе не площадныхъ уже, а дворскихъ обхожденій, пока не добьешься что станутъ въ твои собственныя обхожденія проникать. Не для таковой жизни былъ созданъ князь Александръ Григорьевичъ: ему легче жилось въ походахъ, вообще подальше отъ Москвы, гдѣ былъ онъ самъ большой и могъ распоряжать по-своему, не спрашиваясь ничьихъ и никакихъ обхожденій. Онъ и сына хотѣлъ вести по тому же пути, да Москвы миновать нельзя было. Родъ Засѣкиныхъ хоть и хорошимъ родомъ былъ, одначе не изъ тѣхъ шестнадцати родовъ прирожденныхъ бояръ которые всѣ, помимо окольничихъ, садились прямо въ боярскую думу, какъ англійскіе перы на скамью палаты лордовъ. Не былъ родъ и великъ: Засѣкиныхъ всего оставалось отецъ да сынъ, да отцовъ меньшой братъ, сыну дядя, хворый и израненый, жившій больше на покоѣ; не съ кѣмъ было стоять за-одинъ родовымъ огуломъ, захватывая мѣста повиднѣй и прибыльнѣй, не пуская никого чужихъ. Князь Александръ Григорьевичъ за всѣ свои службы только въ стольники лопалъ, да и то площадные, безъ входа въ государевы комнаты; сына же, по пріѣздѣ въ Москву, записали въ жильцы -- низшій придворный чинъ.
Сталъ молодой князь на площадку являться, гдѣ народу собиралась труба нетолченая и не мало толпилось всякой бездѣльной молодежи. Эти юноши, какъ школьники новичка, принялись вышучивать молодаго князя, понимая его необмолотою деревенщиной. Шутки сыпались градомъ, но князь либо самъ въ карманъ за словомъ не лазилъ, либо отмалчивался. Это задирало самыхъ задорливыхъ, дерзкихъ на языкъ и на руку. Не пронимали насмѣшки надъ нимъ самимъ, стали смѣяться надъ его родомъ. Тутъ князь молодой не стерпѣлъ и порядкомъ проучилъ занозистаго окольничья сынка. Тотъ, конечно, вслѣдъ за проучкой, великому государю челомъ ударилъ, прося смиловаться: "холопа де твоего, окольничьяго сынчишку имѣрекъ, на твоемъ государевомъ дворѣ, на площадкѣ, князь Григорій Засѣкинъ смертнымъ боемъ билъ." Указано сыскать этого дѣла, и сыскавъ, доложить великаго государя. Плохо окончилось бы оно для князя Григорья, еслибы не хлопоты стараго князя, не явная вина самого челобитчика. Найдено: оба де виноваты; отсидѣть каждому по дню въ тюрьмѣ, чтобъ одному было не повадно чужіе роды, а другому дворъ государевъ безчестить. Сидючи въ тюрьмѣ, надумался князь: какая же это правда? Самого парня на грѣхъ навели, да его же въ тюрьму садятъ. Не задери его, и въ мысль ему не пришло бы государевъ дворъ безчестить. Какъ за свой родъ не. вступиться? за отца роднаго? Правда, толковали на площадкѣ: "князю де смолчать бы, да самому на обидчика челомъ ударить: доправилъ бы тогда съ него безчестья, даромъ окольничій сынъ."
Какъ бы то ни было, только съ этого дня князя стали побаиваться; самъ же онъ не находилъ себѣ товарища въ версту, или не умѣлъ и не хотѣлъ поискать. Впрочемъ не долго пришлось князю торчать на площадкѣ "лѣшимъ изъ Засѣки", какъ его въ тихомолку прозвали; старый князь, немного повременя, былъ посланъ на дальнее воеводство, куда ѣхать мало охотниковъ находилось, потому: было то воеводство бѣдное, и кормиться, сидя на немъ, было не около чего. Такое назначеніе князь Александръ Григорьевичу было по-сердцу, тѣмъ болѣе что сынъ, у него подъ рукой, могъ навыкнуть дѣлу. На воеводствѣ просидѣлъ онъ долго,-- безъ мало двадцать лѣтъ; сынъ все время былъ при немъ. Сначала старику хотѣлось чтобы сынъ поокрѣпъ, а тамъ окрѣпшій сынъ сталъ постепенно все больше и больше помогать отцу, и, просто сказать, князь Александръ Григорьевичъ сдѣлался названымъ только воеводой, а дѣлъ настоящимъ вершителемъ, самоправнымъ распорядителемъ былъ князь Григорій Александровичъ. Молодой князь былъ этимъ доволенъ; онъ смотрѣлъ на воеводское правленіе какъ на свое кровное дѣло: думалъ и раздумывалъ какъ бы ладнѣй и лучше все устроить, замышлялъ и заглядывалъ впередъ, не памятуя что не вѣкъ же ему на воеводствѣ сидѣть. Вѣкъ, не вѣкъ, а старика-отца бросать не приходилось. "Сижу я себѣ здѣсь, и слава Богу! говаривалъ самъ съ собою молодой князь. Не знаю ни неправды московской, ни поклоновъ, ни каверзъ. Самъ большой. Эка, думаютъ, куда засланъ сидитъ; въ такое де мѣсто человѣкъ который въ умѣ поѣдетъ ли? Толкуй себѣ, а кто къ которому дѣлу привыкъ, ему отъ того дѣла не охота."
Старый князь, какъ минуло молодому двадцать-пять лѣтъ, сталъ настаивать: женился бы онъ безпремѣнно и безотложно. Сынъ отцу не перечилъ. Дотолѣ старикъ женитьбой не спѣшилъ. Сперва думалось не подыщется ли невѣсты вблизи, но въ такой глуши гдѣ невѣсты сыскать? Потомъ, только надумается у кого на Москвѣ невѣстку взять -- либо самому понедужится, либо какой шальной народецъ заворуетъ, бунтъ подыметъ,-- нельзя молодаго князя отъ себя отпустить: безъ него какъ безъ рукъ. Глядишь, анъ дѣло въ дальній ящикъ и отложено. Дальше одначе откладывать нечего. Старикъ, съ кѣмъ слѣдъ, списался; дѣло пошло на ладъ. Вотъ сынъ и на Москву поѣхалъ; невѣста на смотринахъ показалась; была же она дѣвица благонравная и честнаго корени отрасль. По свадьбѣ, повезъ мужъ-разлучникъ на чужу сторону незнакомую свою Богомъ данную сдержавушку. Старый князь не ошибся въ ожиданіи: отъ честнаго корени и плодъ былъ честенъ. Сталъ ждать старикъ внуковъ отъ любимой невѣстки; ждалъ годъ, другой, на четвертый умерла она въ родахъ, умеръ и у Бога моленный и прошенный внучекъ. Съ тѣхъ поръ и старикъ сталъ крѣпко хилѣть, и не настаивалъ уже на вторичной женитьбѣ сына; ему же покуда думалось: "Не судьба мнѣ вѣрно наслѣдника имѣть." Протянулъ старикъ еще года четыре -- и исполнились дни его.