-- Теперь въ своемъ здоровьи каковъ? По лицу глядя, поправляешься, кажись?
-- Поправляюсь маленько, глухо отвѣтилъ князь, хотя и зналъ что про болѣзнь его молва сватомъ распущена; для чего только,-- князь выразумѣть не могъ.
Аѳанасій Никитичъ этимъ не удовольствовался; онъ сталъ, подъ видомъ участія, выспрашивать князя про его житье, почему онъ на Москву не ѣдетъ, и прочая. У Полтева свой разчеть тутъ былъ: можетъ, у великаго государя онъ въ вотчину заѣзжать и не просился бы, не проси его самого князевъ сватокъ князю заѣхать и все про князя досконально узнать. А отпросись онъ просто въ вотчину, къ князю заѣзжать еще сталъ ли бы? Князь хоть не въ опалѣ въ вотчинѣ своей жилъ, но и не въ милости; сторониться отъ него, аль въ дружбу къ нему напрашиваться,-- что лучше, вопросъ еще. Теперь же у Полтева былъ разчеть князеву свату прислужиться. Впрочемъ, не изъ корысти одной дѣйствовалъ Аѳанасій Никитичъ; сердцемъ былъ онъ добръ человѣкъ. Оттого выспрашиванья его ни мало на выпытыванья не походили; онъ самъ скоро въ князѣ участіе принялъ, и такимъ образомъ князя на откровенный разговоръ вывелъ.
Слово за слово, князь выяснилъ какая хворь его въ вотчинѣ держитъ: зовется де она московскою неправдой. И пошелъ высчитывать: сначала свату, а потомъ и всѣмъ порядкомъ досталось. Честнымъ де родамъ ходу нѣтъ, знать ихъ не хотятъ. Изъ щелей де новые повылѣзли: всякъ своему наровитъ, своимъ всякъ обтыкается. Къ государю черезъ нихъ доступу нѣтъ. Какъ хотятъ, другихъ предъ нимъ порочатъ. И кто верховодить-то? Чѣмъ въ люди выходить? едетъ на воеводство голъ; пріѣхалъ, золотное платье надѣлъ. А откуда добылъ? Свое ли родовое, вотчинное, аль за службу жалованное? Нѣтъ, грабленное все, до послѣдняго алтына, выможенное да вымученное. И чѣмъ не вымогаютъ только? На воеводствѣ что праздникъ -- пиръ-столъ у него большой. Экой, думаешь, воевода ласковый! А по столѣ, гляди, дьякъ съ блюдомъ гостей званыхъ обходитъ: съ тебя столько де, шутитъ, за честь, что за воеводскимъ столомъ сидѣлъ, а съ тебя де вдвое больше: зачѣмъ не солоно хлебалъ, на хозяина не ласково глядѣлъ. Раскошеливайся, не то со двора не спустятъ. А что надъ людишками надъ бѣдными творятъ, какъ ихъ берегутъ и жалѣютъ,-- помолчать лучше.
А награбилъ,-- на Москвѣ чортъ ему не братъ, ходитъ важно, глядитъ грозно, фертомъ руки держитъ. Голова пуста, мотня тяжела,-- ну, мошна голову и перетянула. Ему почетъ: онъ государевы свѣтлыя очи видитъ, ему въ думѣ сидѣть. Сидятъ дѣльцы-те эти, брады уставя, слова отъ нихъ не дождешься. Про дѣло думать,-- дьякъ у него нанятъ. Написать что -- въ руки перо взять боится, неравно чернилами, пальцы запачкаешь. Да и зачѣмъ: дьяку не даромъ же около него кормиться; онъ за меня подумаетъ, онъ и напишетъ, а я подмахну, да похвастаю: глядитка каково красно и складно написано. Думы у него о томъ что за обѣдомъ съѣсть, да чѣмъ руки мыть, какою водкой: пухлѣй да бѣлѣй были бы. А ты на него гляди впередъ забѣгай, шапку предъ нимъ за версту ломай. Утромъ встань пораньше, о здоровьѣ его боярской чести навѣдайся: не изволилъ ли молъ, прости Господи, вечоръ за ужиномъ государь кушаньемъ какимъ облопаться? А не будешь того дѣлать, -- вѣкъ тебѣ безъ дѣла на площадкѣ торчкомъ торчать. Обхожденій де не знаетъ. А попробуй, осуди его, -- всѣ загалдятъ: старшихъ де не почитаетъ. Таковаго де столпа не уважилъ, -- государя великаго, полно, уважать станетъ ли? И обнесутъ тебя предъ кѣмъ слѣдъ.
Многое такое князь говорилъ; Аѳанасій Никитичъ знай себѣ помалчивалъ: пусть де выговорится. Въ князевыхъ рѣчахъ не безъ правды жило, про то Полтевъ не хуже его зналъ. Только однимъ эти рѣчи ему не показалися: злобился князь, и все подъ одну мѣрку вершилъ, одного себя выгораживалъ. Кабы эдакъ на свѣтѣ точно было,-- жить бы нельзя.
Какъ князь поостылъ, рѣчь выговаривалась, злоба уходилась. Полтевъ свою повелъ.
-- Эхъ, князь Григорей Александровичъ, строго началъ онъ, -- знать правду родитель мой покойникъ говаривалъ: "съ дѣдомъ бѣда -- не въ науку внуку". И съ тобой то же. Что злобишься-то? Горячь ты, куда горячъ. До бѣды горячность не довела бы! При покойномъ государѣ великомъ, припомни, съ Хворостинымъ княземъ что сталось? Не глупѣй насъ съ тобой былъ, а въ Кириловъ подъ началъ угодилъ. А тоже складно покойникъ, не то говаривалъ, книжки своего слога писалъ. И все-то охуждалъ: "московскіе де люди землю сѣютъ рожью, а живутъ-то все ложью". Такъ-то, въ видѣ любительнаго совѣта продолжалъ Полтевъ, -- первое не все, князь, что знаешь сказывай. А сказать захочешь, наперво, какъ молвить, разсуди. Второе: не все, можетъ, такъ оно худо, какъ сказываешь. Пословица: нѣтъ худа безъ добра. Ты, какъ Хворостинъ князь, у великаго государя на Литву, или въ Римъ проситься не станешь, съ нами еще поживешь, уже вовсе добродушно заключилъ онъ.
Князь голову потупилъ. Правда, московскіе порядки осуждать,-- онъ осуждалъ, а въ Литву отъ нихъ не сбирался. Самъ думалъ честно государево и земское дѣло дѣлать, только дорогу дали бы.. Иначе тогда и осуждать сталъ бы. Чего именно въ тѣ поры въ его осужденіи не было бы, казалось ему, выяснилъ въ слѣдующей рѣчи Аѳанасій Никитичъ.
-- Высокоуміе-то умѣрь, самомнѣніе укороти. Не ты всѣхъ умнѣе, лучше всѣхъ. А самомнителямъ плохое житье.