Очнулась: тѣ же подъ пологомъ сумерки красноватые, та же дума надъ ней на-сторожѣ стоитъ. Она откинула пологъ, изголовье и подушки оправила, на локоткѣ приподнялась, въ свою спаленку смотритъ; смотритъ и видитъ: столъ, фонарь слюдяной, лавку, окно, подзоры оконные спущены; все это много разъ она видѣла, и все-таки смотритъ; безмышлено, тупо смотритъ. Неловко что-то; въ истомѣ потянулась, прилегла, опять привстала. Теперь поднялась уже, ноги съ постели спустила, чуть цыпками до цвѣтнаго ковра дотронулась, головку немного вытянула; и опять смотритъ: окно, столъ, фонарь видитъ, и опять, не зная зачѣмъ, все на нихъ смотритъ. Въ фонарѣ свѣчка трещать стала; княгиня зашевелилась, надѣла бѣлые чулочки, пошла, подзоръ оконный подняла, фонарь задула, окно отворила. Ночь на дворѣ; на колокольнѣ два часа ночи пробило (одиннадцатый въ исходѣ по нынѣшнему счету). Княгиня глянула въ ночь, въ темный садъ.
Тамъ сверчки кричатъ, кузнецы дробью сыпятъ, соловей щелкаетъ. Люди спятъ, сторожеваго стука не слышно даже,-- а ночь не спитъ, кричитъ, трещитъ, верещитъ, вѣтеркомъ пашетъ, душистою травкой вѣетъ: хорошо тамъ отъ. А вотъ и ночь задремала, затишала и опять, словно въ дремѣ, покачнулась, пошла трещать и щелкать. Княгиня у окна на лавку присѣла, въ истомѣ на подоконникъ прилегла, лицомъ на руки. Она слушаетъ-не-слушаетъ; слышитъ-не-слышитъ.
Очнулась княгиня и внизъ, въ садъ, глянула. Тамъ темно; сначала ничего не видно, потомъ кажется черное что-то стоитъ, огромное, головы ли какія, копны ли; зашевелились, тихохонько, шибче; копошатся, черныя во тьмѣ, и точно вверхъ лѣзть собираются, тяжело, неуклюже. Княгиня быстро дернула головой, вверхъ глянула, глубоко вздохнула. На небѣ звѣзды, звѣзды, звѣзды; только по самымъ закроямъ небеснымъ будто н а волочь стоитъ. Мѣсяца не видно, на ущербѣ знать, рано еще выходить ему. Опять внизъ глянула: темно тамъ, какъ въ колодцѣ, и такъ же, какъ если въ колодезь глядѣть, въ глубь манить начнетъ, и тутъ манитъ. "А на небѣ звѣзды, звѣзды, звѣзды", вспомнилось княгинѣ. Въ кусты если забиться, въ густые-прегустые, чтобы вовсе черно крутомъ было, и вверхъ глянуть, чтобы звѣздочка какая яркая видна была, одна одинёшенька только!
Княгиня отъ окна отошла, накинула верхнюю сорочку безъ пояса, и какъ накидывала, въ мысль ей пришло: "въ саду де по ночамъ н е жить всякая бродитъ, баютъ." И таково-го смѣло она усмѣхнулась. Припомнилось какъ въ дѣвушкахъ, бываю, къ вечеру въ саду набѣгается и заснетъ тамъ. Мать взыщется, кличетъ ее, а она слышитъ не отзывается; потомъ тихохонько, между густыми кустами, къ крыльцу прокрадется, и звонко таково захохочетъ, матери голосъ подастъ.
И теперь въ садъ бы! Она въ крестовую дверь отворила: тамъ неугасимыя лампады горятъ; она прошла, на иконы святыя не оглянулась; въ теремъ дверь отворила, черезъ Перфильевну перешагнула. Ее будить, не скоро добудишься, а еще крѣпче сѣнная спитъ. Княгиня все впередъ, по знакомой дорогѣ, по лѣстницѣ спустилась; на крыльцо не пошла: тамъ двери заложены, и сторожа на рундукѣ вѣрно спятъ, а тутъ изъ сѣней другой ходъ есть, черезъ коморку, вѣрно не запертъ. Три ступеньки, и княгиня въ саду. Любо ей что потихоньку ушла.
III.
Въ саду княгиня; шумъ, трескотня и дремотный воздухъ охватили ее. Тутъ некогда бояться, впередъ пробираться надо, въ гущину зайти. Она идетъ; о томъ какъ пройти думаетъ. Вотъ, кажись, зашла: темно, густо и звѣздочка вверху. Присѣла, смотритъ, любуется, забылась. Чего въ томъ забытьи нѣтъ! Дремливо шуршащая ночь; всю душу объемлющая оживотворенная дума; лицо: робкое, блѣдное, за нее всею душой издрогнувшее лицо; звѣздочка вверху; щекотъ соловьиный. Въ волшебную сѣть все перепутано, чаровницкими узорами заткано, свѣтится, темнѣетъ, переливается. Неизъяснимо, невыразимо и сладостно; оттого и сладостно, что не только невыразимо и неизъяснимо чарующее забытье, но и въ мысль не придетъ ни выразить, ни изъяснить его. Гдѣ она, княгиня, въ саду ли, и въ какую пору,-- она того не знаетъ; для нея ни мѣста, ни времени теперь вовсе нѣтъ.
Кѣмъ это золотисто-серебристая сѣтка надъ деревьями кинута? Мѣсяцъ ее что ль бросилъ? Сѣтка мелькаетъ, дрожитъ, просвѣчиваетъ, и не разглядишь сквозь нея ничего: мельканье въ очахъ стоитъ. Въ той, въ какой-то сторонѣ, роща; и оттуда будто, отъ рощи, движется что-то. Княгиня всматриваться: приподнялась, на встрѣчу7 ступила, притаилась, и опять мелькаетъ сѣтка, глядѣть не велитъ. Еслибы да онъ шелъ! Сердце трепескается, и ровно въ этомъ трепесканьи вся жизнь; ни въ ней, нигдѣ больше ничего нѣтъ. Еслибы да онъ шелъ! до замиранья хочется чтобъ онъ то былъ, и въ то же время страшно, отчаянно не хочется чтобы то былъ онъ.
Аль окликнулъ кто? Сердце дрогнуло. Шопотъ слышенъ: быстрыя, кипучія, забавныя, омлѣвающія рѣчи. Она слышитъ, отвѣчаетъ; шепотъ носится, и ничего нѣтъ внѣ этихъ шепчущихъ рѣчей, внѣ омлѣвающей силы чувства. Неизъяснимо, невыразимо, и хорошо что такъ! Лучше, когда нѣтъ для человѣка ни времени, ни мѣста! Не помнитъ онъ самого себя, и только сладостно что другой, всѣхъ лучше, всѣхъ дороже, тутъ онъ, возлѣ, и съ тобою то же что съ нимъ.
Идетъ ночь чаровница; безъ перестани золотисто-серебристую сѣть на-земъ бросаетъ; только мелькаетъ она, словно свѣтлая пыль съ неба сыпится. Изловила ночь чаровница двухъ рыбокъ въ свою сѣтку, и онѣ плещатся и дрожатъ въ ней