Душно въ шалашикѣ; давитъ кто-то Дашуткѣ грудь. Она вскинулась, проснулась: душно, мочи нѣтъ. Черезъ великую силу доползла она до завѣшеннаго рогожей выхода, дохнула свѣжащимъ ночнымъ воздухомъ. И чудятся ей странные звуки: шепотъ, поцѣлуи, тайные ночные звуки. Она старика будить, ему послушать велитъ. Сѣдая голова на минуту изъ шалашика выставилась. Нѣтъ, лучше не слушать тайнаго ночнаго лепета. Онъ и Дашуткѣ не велитъ: ложись молъ, спи.
-- Слушать нельзя, говоритъ онъ.-- Мало ль, что въ ночи! Господъ не велитъ; на то и сонъ человѣку посланъ. Днемъ свѣтъ -- Божій свѣтъ, праведный. День, онъ самъ свѣтелъ. Ночь темна. А и свѣтитъ,-- не гляди, обманетъ; не слушай ея -- обманетъ же. Ночь, она невѣрная. Тайная она -- и ты не довѣдывайся: Господь ее таковой сотворилъ. Ты лягъ, очи закрой, окрестись, и Жди: сонъ придетъ. Въ ночь не гляди, ее не слушай: молитву твори. Темна, тайна, страшна.
Говоритъ старикъ, аль бредитъ? Дашутка обезсиленная лежитъ, шевельнуться не можетъ.
Ночь безъ перестани кидаетъ н а -земь мерцающую, невѣрную сѣть.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
I.
На поворотѣ большой Московской дороги стоялъ дворъ. На томъ дворѣ: изба черная, другая бѣлая, промежь нихъ сѣни съ верхомъ, да погребъ съ напогребицей; ворота объ одномъ щитѣ, тесомъ крыты, заборъ съ улицы; за домомъ садъ невеликъ, въ саду баня съ передбаньемъ. Хоромы смотрѣли не богато, да весело. Лѣтъ съ двадцать какъ построены онѣ. Пріѣхалъ мужикъ Меркулъ съ бабой Меркулихой, съ Твери сказался, государевъ де вольный человѣкъ, землицы купилъ и построился. Дѣтей у нихъ было: сынишка Ѳомка, по десятому году, да дочка семилѣтка, Настькой звали. Зажилъ Меркулъ ничего: самъ пахалъ, у другихъ землю снималъ, кой-чѣмъ поторговывалъ, меньше двухъ работниковъ не держивалъ; всѣхъ онъ въ округѣ зналъ, и его всѣ знали же.... Разжился бы человѣкъ, да Господь не ссудилъ; года два похозяйничалъ, на третій въ половодьѣ утонулъ. Баба домомъ править стала, и справлялась; знамо, противъ мужа далеко было, а ничего, кормилась. На одно жалилась: сынишка де непутящій вышелъ: при отцѣ хоть малость къ работѣ привыкалъ, а теперь вовсе отъ рукъ отбился. И до чего дошло: по четырнадцатому году изъ дому сбѣгалъ; къ скоморохамъ присталъ, сманили, сказывали. Лѣтъ съ десятокъ пропадалъ, всюду вѣштался, домой только глазъ не казалъ, а тутъ оказался: на побывку де забрелъ по пути. Великую перемѣну онъ въ домѣ нашелъ: вотъ что произошло.
Выросла Настька красавицей и прошла о ней молва далеко. И таково прошла: нѣтъ-нѣтъ да у вдовкиныхъ воротъ проѣзжій, особливо изъ сынковъ изъ богатенькихъ, и остановится, будто кваску испить захотѣлось, а нѣтъ, хоть водицы. Меркулиха живо сообразила: не квасъ имъ дорогъ, дорого на Настькину красоту поглядѣть. Старухѣ то на руку.
-- Господь мнѣ, толковала,-- за мое убожество и смиренство счастье посылаетъ.
А отъ счастья, извѣстно, отказываться грѣхъ. Меркулиха грѣха не творила, не отказывалась; о томъ больше думала, какъ гостей тароватыхъ ко двору привадить.