Подъѣдетъ кто, старая сама къ воротамъ бѣжитъ, ногъ не жалѣетъ: "чего-молъ, государь, изволишь?" "Кваску де испить." Старуха тѣмъ временемъ высматриваетъ: тароватъ ли гость. Тароватаго отъ богатаго не отличишь; у нея и въ мысли того не было, чтобъ отличать, только скупыхъ отвадить бы. Разчетъ таковъ: хочешь на Настькину красоту поглядѣть, за поглядѣнье мнѣ, старухѣ, заплати. Она и до скупыхъ ласкова: и для нихъ старыхъ ногъ не жалѣетъ, въ избу бѣжитъ, кваску теплаго да прокисшаго цѣдитъ, съ поклономъ подаетъ. "Не погнѣвись де, государь: чѣмъ богата, тѣмъ рада; только убожество меня нельми одолѣло". И уѣдетъ скупой, не солоно похлѣбалъ.
Тароватъ гость, иной разговоръ идетъ.
-- Квасъ-отъ у меня, государь, не хорошъ, скажетъ,-- а не изволишь ли съ коня сойти, въ избёнку пожаловать: медъ-отъ я словно и мастерица варить, кто попьетъ, похвалитъ. А коли закусить чего прикажешь, дочка у меня стряпуха знатная, и сама похвалю.
Тароватый гостъ старухину рѣчь вороватую слушаетъ, самъ усмѣхается. Знаетъ напередъ: работницы о ту пору, какъ на грѣхъ, дома не случится, и угощать его красавица Настька будетъ. Съ ней какъ не засидѣться, а за постой старуха деньги оберегъ.
Чаще всѣхъ заѣзжать началъ, бывшій въ вотчинѣ своей на побывкѣ, боярина Полтева, Никиты Семеныча, сынокъ молодшій, Аѳанасій Никитичъ. Былъ онъ всѣхъ гостей и богаче и тароватѣй; Меркулиха его въ особицу чествовала. Съ молоду Полтевъ щеголемъ и красавцемъ слылъ; дѣвки на него заглядывались. И Настѣ, какъ другимъ же, приглянулся. Старуха дочкѣ любить не запрещала; куда! сама ей толковала каковъ богатъ да лригожь Аѳанасій Никитичъ. "Счастье тебѣ Господь, дурѣ, посылаетъ", на разумъ наставляла Меркулиха дочку, "съумѣй заманить только, въ боярыни выйдешь, и мнѣ за то что вспоила-вскормила тебя на старости лѣтъ покой и почетъ будетъ". Старуха знала: николи тому не бывать, чтобъ ея Настькѣ въ боярскія хоромы залетѣть, врала, и твердо знала что вретъ и чего ради.
Не мѣсто здѣсь, да и времени много возьметъ, разказывать подробно Настину съ Полтевымъ любовную повѣсть. Съ насъ довольно чѣмъ все кончилось узнать. Слава про Настьку еще дальше прошла, и ко вдовкѣ на дворъ еще чаще заѣзжать гости стали. Только теперь не Меркулиха, Настька вдовкой слыла: замужемъ не бывала, въ веселыя вдовки попала. Кто гулять хотѣлъ, ко вдовкѣ ѣхалъ. У нея, баяли, веселья край непочатой. Даже московскіе богатые гости, купцы, про вдовку слыхивали; ни одинъ молодой гостиный сынъ, съ торгу домой вернувшись, въ ноги отцу кланялся, докладывалъ: тамъ де на него въ лѣсу,-- а дорога-тѣ на бѣду песокъ сыпучій, по ступицу,-- лихіе напали и ограбили. И дивно: на сколько сынка ограбили, на столько въ Меркулихиной кубышкѣ денегъ прибывало. Иной старикъ при таковомъ разказѣ покряхтывалъ только; извѣстно: что молодцамъ сухота, то же старымъ оханье. Можетъ, на вдовку глядючи, и самъ старый охивалъ: близокъ де локоть, да не укусишь. То же и молодые про вдовку толковали. Не легко было ей по нраву придти, того труднѣй угодить. Нахрапомъ съ ней ничего не подѣлаешь; старуху, какъ ни золоти, надежда тоже плоха; самой ей полюбиться надо. Назойливыхъ, на слово и на руку дерзкихъ ловко Настя со двора спроваживала; и не оглянется, поѣдетъ. Ума при ней тоже не проливай: порогъ укажетъ. А ужь пригожа какъ: бровью поведетъ съ ума сведетъ.
Но пока довольно съ насъ и этого про вдовку знать.
II.
Теперь о братѣ ея. Мамонька, сказано, жалилась: непутящій вышелъ. Ему къ работѣ привыкать бы, а онъ на село, на ближнее, уйдетъ, тамъ съ малыми ребятками играться свяжется. Не то въ лѣсъ ребятъ сманить, и поищи ихъ тамъ, до ночи сидятъ. Еще любилъ онъ на праздники ходить; всего тамъ насмотришься и наслушаешься: калики стихи духовные поютъ; торгъ идетъ, товаровъ что навезено; дѣвки хороводъ водятъ; веселые молодцы тоже забредутъ, славу кому поютъ, или народъ православный шутками скоморошьими тѣшатъ; старики гдѣ на крылечкѣ усѣлись, про старинушку толкуютъ: къ нимъ подсѣсть, послушать.
Мальчонка не только по праздникамъ шатался (это и мамонька сама любила), онъ ловко перенималъ скоморошьи шутки, пѣсни запоминалъ и послѣ ребяткамъ про все пересказывалъ и предъ ними продѣлывалъ. За то и любили жь они его, гурьбой за нимъ бѣгали; взрослому даже на досугѣ занятно было его послушать. "Откуда только у него берется!" толковали люди и за звонкій голосъ прозвали его Щегломъ.