Но Щеглу этого, мало было; его тянуло какъ можно больше пѣсенъ затвердить, все, что ни знали веселые, узнать. Такого своего желанья онъ пересилить не могъ, и ушелъ со скоморошьей артелью; хоть и негораздо поученый молодецъ былъ, атаманъ взялъ его охотно; видѣлъ: переимчивъ мальчонка, ну и голосъ есть,-- прокъ изъ него будетъ. Сталъ Щеголъ бѣгуномъ, началась для него бродячая жизнь: гдѣ ни побывалъ, изъ какихъ печей хлѣба ни ѣдалъ! Узналъ онъ бытье скоморошье; между ними различать сталъ.
Одни дураки совсѣмъ, пропойцы кабацкіе вдобавокъ. Что соберутъ, пропьютъ; ѣсть-пить нечего, на дорогѣ въ сумеркахъ имъ не попадайся одинъ,-- ограбятъ; гдѣ плохо лежитъ, сейчасъ въ грѣхъ войдутъ, стянуть; иная артель таково-то ославится: какъ у околицы показаіись, мужики за дубины берутся, выбивать ихъ хотятъ. Отъ нихъ дурная слава на всѣхъ пала; такъ овца паршивая все стадо портитъ. А имъ съ полугоря, еще шутятъ:
Мы не воры, не разбойнички,
На сухомъ берегу рыболовнички.
И вѣжества въ нихъ настоящаго нѣтъ; вломятся въ избу сейчасъ видно каковы: мы де къ хозяину пришли не хозяюшку смотрѣть, а пришли глядѣть вино: не прокисло ли оно. И дѣла веселаго путемъ не знаетъ. Затвердитъ, какъ сорока, двѣ-три шутки, и пошелъ ихъ на разные лады вертѣть, и думаетъ: куда какъ хорошо; не то чтобы самому новую шутку придумать,:-- понять что все одно на разные лады твердитъ, да у кого поумнѣе поучиться,-- и на то умишка не хватаетъ. И ко всякому-то нахально лѣзетъ; что жь, своего добьется: либо, какъ собакѣ голодной, обглоданную кость кинутъ, либо морду набьютъ. Гдѣ бесѣда пьяная, гости съ борку да съ сосенки, рѣчи неумильныя, глупыя, такимъ-то, прахъ ихъ возьми! и повадно. Потому: пьяный да глупый не разборчивъ: бреши ему что на языкъ взбредетъ; чѣмъ больше ломаться будешь, чѣмъ словъ соромскихъ больше наврешь, тѣмъ гости довольнѣе, хохочать, ржутъ даже: "эка де забава славная!" Предъ ними такое сдѣлай -- сказать срамно, они ничего, похвалятъ. И выходить: по Сенькѣ шапка.
За то и другіе есть; все у нихъ иное: шутки, и пѣсни, и повадка. Они не на сухомъ берегу рыболовничествомъ величаются, про себя сказываютъ:
Скаморохи люди вѣжливые,
Скоморохи люди честливые.
Вѣжество у нихъ поученое: знаютъ кому каковую честь воздать, кому каковую славу воспѣть. Шутку сшутить, надо чтобы замысловата вышла. Пѣсню спѣть, чтобъ и складъ, и ладъ былъ. И та же пѣсня, а словно на другомъ языкѣ спѣта: сильная, могущая выходитъ. Въ хоромы зазовутъ, войдутъ чинно, крестъ кладутъ по-писаному, поклонъ ведутъ по-ученому. Не хозяиново пиво пьяное имъ дорого: дорогъ самъ хозяинъ ласковый, его бесѣдушка смиренная, гдѣ сидятъ люди добрые, говорятъ рѣчь разумную. Зачнутъ запѣвкой: всю Русь святую въ ней помянуть, глубоки омуты днѣпровскіе и всю красоту поднебесную. Кончать припѣвкой: хозяину за ласку честь воздадутъ, гдѣ де пиво пьемъ, тому честь воздаемъ, и себя веселые въ той припѣвкѣ не забудутъ. Мы де славу поемъ, про старину, про дѣянье, синему морю на утишенье, старымъ людямъ на послушанье, молодымъ на переиманье, еще себѣ, веселымъ молодцамъ, на потѣшанье. Вотъ этихъ-то за пѣсни, что сами сложили, что отъ дѣдовъ переняли и по всей широкой Руси разнесли, можетъ, черезъ много, много лѣтъ добрымъ словомъ помянутъ, имъ самимъ славу воспоютъ!
Еще вотъ что Щеголъ замѣчаетъ: одна и та же пѣсня розно поется; у одного это краше выходитъ, у другаго иное. Вотъ хоть бы къ примѣру: про Грознаго Царя пѣсня есть, какъ похотѣлъ царь сына своего казнить. Жилъ Щеголъ въ одной артели; атаманъ, не старъ еще человѣкъ, лѣтъ пятидесяти, черный съ просѣдью, съ лица строгій, суровый такой,-- дивно эту славу сказывалъ. Только что у него краше всего выходило, которое мѣсто? А какъ возговоритъ православный царь, сына казнить повелитъ,-- таково-то голосомъ поведетъ: сердце приужахнется. И все-то у него грозно выходить: даже, когда царица бѣжитъ о невзгодѣ братцу своему, Никитѣ Романовичу повѣдать, она грозно же съ братомъ говоритъ, шумитъ на не, то: что де ты, сѣдой песъ, ѣшь, пьёшь, прохлаждаешься, надъ нами невзгоды не вѣдаешь? А то старикъ есть, въ Ростовѣ, старомъ городѣ, на покоѣ живетъ, рѣдко когда за гусли берется, развѣ упросятъ, или по любви ему кто придетъ, тому споетъ. У него иначе эта слава выходитъ. Начнетъ сказывать про царицу, какъ бѣжитъ она въ однихъ чоботахъ на босу ногу, въ шубонькѣ на одно плечо,-- жалость всякого возьметь. А какъ начнетъ царица братцу своему, Никитушкѣ Романовичу, жалиться: что де пала звѣзда наша поднебесная, погасла свѣча наша мѣстная, не стало царевича,-- кто слушаетъ, всѣхъ слеза прошибетъ, бабы -- тѣ на взрыдъ плачутъ. За то свѣтло же радостно на душѣ станетъ, какъ придетъ Никитушка Романовичъ къ Христовской заутренѣ, одинъ только въ цвѣтномъ платьѣ и царю объявитъ: живъ де твой царевичъ Ѳедоръ Ивановичъ.