Этотъ старикъ Щеглу полюбился: онъ отъ артели отсталъ, три мѣсяца въ старомъ Ростовѣ прожилъ, ради стариковыхъ пѣсенъ. Было чему отъ старика понаучиться! Многое онъ иначе пѣлъ, и всюду-то онъ на жалость сердце поворачивалъ. Какъ Добрыня Никитичъ изъ похода домой вернется, и видитъ: хочетъ Алеша на его женѣ, прелестнымъ образомъ, отъ живаго мужа, жениться, въ тѣ поры Добрыня Алешу не милуетъ, бьетъ его нежалухою -- всѣ такъ-то сказываютъ. Еще притомъ надъ Алешей посмѣются: "что оханье, что хлопанье не слыхать де". А у ростовскаго старика, какъ только кинетъ Алешу Добрыня о кирпиченъ полъ, вскочитъ старый казакъ Илья Муромецъ и схватитъ Добрыню за плечики могутныя, молодецкія, не велитъ убивать брата названаго. И въ другихъ пѣсняхъ у старика казнь на милость прелагается, а не успѣетъ кто во-время помиловать, послѣ на то плачется.
Спрашивалъ Щеголъ старика: "съ чего де у тебя не какъ у другихъ, иначе выходитъ -- скажи мнѣ".
Головой только старикъ покачаетъ.
-- Еще дѣдъ-отъ, скажетъ, у меня таково сказывалъ,-- мнѣ и Богъ повелѣлъ. Слыхивалъ и я: точно, другіе-те иначе сказываютъ. Перенять смолоду думалъ, -- да нѣ! не выходитъ у меня, вишь: сердце само на жалость поворачиваетъ. А теперь старше, умнѣе сталъ, и думно: такъ-отъ, ежели по человѣчеству судить, лучше. И Господь нашъ Вседержитель, и Онъ многомилостивъ же, любвеобиленъ.
Эти слова Щеглу въ сердцѣ глубоко запали. Онъ съ той поры словно инымъ сталъ, на новый путь его старикъ поставилъ. Мысль о любви милостивой, всепрощающей не покидала его. Но и тѣ грозные образы власть надъ нимъ имѣли: сильны они, могучи.
Что въ домѣ, послѣ долгаго отсутствія, Щеголъ нашелъ, мы знаемъ. Не весело ему было сестру вдовкой увидать,-- да что подѣлаешь? Скорби душой, слезами плачь. Любовь да прощенье,-- къ нимъ ростовскаго старика пѣсни приходили; къ нимъ же, должно, и всякій человѣкъ въ концѣ концовъ придетъ. Только въ какой часъ и какимъ путемъ? Не запутаться бы тутъ: злу поблажку, или хоть уживчивость съ нимъ сосѣдскую,-- за прощенье не принять бы!
"Нѣтъ, Щеголъ думалъ,-- до старика мнѣ душой еще куда далече! А сжился я только со всѣмъ, на свѣтѣ живучи, со зломъ и съ добромъ: кому де что на роду написано, не миновать того."
Онъ примирился съ сестрой, и съ матерью даже, но прощенья имъ въ сердцѣ не нашелъ. Не долго на этотъ разъ онъ дома пробылъ: опять бродить пошелъ. Часто его навѣщала мысль о сестрѣ. Не все же худое въ ней, и доброе есть; онъ доброе полюбилъ, а на остальное глаза закрылъ и съ сестрой о немъ не заговаривалъ. Въ этомъ ли прощенье?
-- Нѣтъ, и онъ головой покачивалъ,-- видно настоящее-до прощенье только у старика въ пѣсняхъ живетъ, а на свѣтѣ -- поищи его!
Чаще Щеголъ домой заглядывать сталъ, какъ прихварывать началъ. Послѣднее время почитай безвыходно дома жилъ. Сестра добра къ нему была, за нимъ ухаживала. "Умру, думалось ему, есть кому глаза закрыть."