-- Ну, Щеголъ, проговорилъ князь Григорій Александровичъ,-- уменъ ты, парень. Съ чего жь ты въ веселые пошелъ? Аль дѣла тебѣ иного не было?
-- Господь таковымъ меня уродилъ знать, отвѣчалъ Щеголъ.-- Аль дѣло наше веселое, государь, и взаправду проклятое будетъ? Чѣмъ оно худое? Попы только, да воеводы еще съ дьяками на насъ лихи. А наша въ томъ вина есть ли? Мы, веселые, межь себя смѣемся: завидки де ихъ берутъ, не все въ ихъ руки загребучія попадаетъ и веселымъ на хлѣбъ остается.
Князь о веселомъ дѣлѣ разспрашивать сталъ. Онъ про веселыхъ думалъ что всегда и вездѣ дѣловые поди про художниковъ думали и думаютъ. Услыхалъ онъ не то чего ожидалъ. Выше писано что Щеголъ про веселое дѣло зналъ. Князь призадумался.
-- А самъ ты пѣсни слагалъ ли? спросилъ князь по молчаніи.
-- Былъ грѣхъ, съ явнымъ неудовольствіемъ отвѣтилъ Щеголъ.
-- Разкажи мнѣ, какъ оно дѣлается.
-- Задачу, государь, задалъ. И не слѣдъ бы!... Да ужь разговорился нынче, дѣлать нечего, приходится отвѣтъ дать. Только прямо сказать не сумѣю. Примѣромъ развѣ?
-- Хоть примѣромъ.
-- Вьюгу видалъ, какъ крутитъ и шумитъ? А тамъ мѣсяцъ освѣтитъ, ясно все станетъ. Вотъ такъ-то и пѣсня. Какъ народиться ей, тяжко тебѣ станетъ, и въ головѣ, и на сердцѣ вьюга. Куда дѣваться не знаешь. И будто видишь что-то, и слышишь, и хорошо оно, а словъ въ тебѣ разказать про это нѣту, только томитъ тебя. А тамъ затишаетъ въ тебѣ. и пѣсня пойдетъ. И самъ дивишься: откуда она дана тебѣ? Ни тебѣ на ухо кто ее шепчетъ, ни старую вспоминаешь -- не разберешь. А пѣсня льется, и на сердцѣ легко таково, покойно.
-- Дивно, со вздохомъ глубокимъ молвилъ князь.