-- Дивно оно, государь, и есть. И то дивно, какъ пѣсня твоя, ровно вода лугъ заливной, другихъ людей пойметъ. Все дивно. И разымчива же она, пѣсня. Какъ хмѣль же. Не тотъ хмѣль на который борозды копаютъ, а тотъ что живой по водамъ ходитъ.
-- Какой такой живой хмѣль?
Всѣ примолкли, ждали чего-то. Щеголъ заговорилъ, какъ волной подымаемый общимъ вниманьемъ. Его задумчивые и всегда полузакрытые глаза теперь горѣли. Онъ ни на кого, ни на что въ особину не глядѣлъ, отчего взглядъ его дикимъ казался.
-- Ходитъ Яръ-Хмѣль по людямъ, говорилъ онъ, -- и никто его, Хмѣля, не видитъ. И беретъ онъ, Хмѣль, людей въ полонъ. Не помнитъ себя человѣкъ, не вѣдаетъ, что Хмѣлю треба, то дѣлаетъ. Живутъ парень и дѣвка, и не дѣвка порой, молодка, чужаго мужа жена Богомъ данная. Живутъ они, видятся, разговоръ ведутъ, другъ про дружку думу думаютъ. Запримѣтилъ Хмѣль, на нихъ воззрился: куда стыдъ пропалъ, нѣту совѣсти! Откуда взялась смѣлость любовная! Обуялъ Хмѣль ярой силою! Ни про что имъ не вспомнится, другъ на дружку сердце разгорается. А и то бываетъ: заведетъ веселый пѣсню, не ладится, ни ему не въ утѣху, ни послушать нечего. А пригодится тутъ Ярый-Хмѣль, и та же пѣсня всѣхъ одолѣла. Всюду онъ, батюшка, ходитъ, зелье забылущее носитъ, межь людей то зелье сѣетъ, живъ-человѣкъ съ него омлѣетъ. Ходитъ Хмѣль ночною порою, идетъ водой и горою, идетъ не торопко, безъ спѣха, гдѣ прошелъ -- забытье да утѣха. Та ночь хмѣлевою зовется, за нее Хмѣлю слава поется! Слава тебѣ Хмѣлю, Ярому до-вѣка слава!
Щеголъ говорилъ и думалъ; "какъ де все это въ головѣ слагается? Изъ многаго, что видано, что слышано, что на-сердцѣ жило, одно цѣлое выходитъ." И чувствуетъ онъ; ладно выходитъ, и весело ему что ладно, и еще весело что вся бесѣда его слушаетъ и ей его слушать весело.
-- Что, господинъ князь, скажешь? къ князю обратился Щеголъ.-- Аль думаешь: Щеглово слово неправедное? Не Хмѣль, бѣсъ де надъ людьми тѣшится. Самъ разсуди: насъ кто же нонче вмѣстѣ свелъ? Ты про меня слыхалъ ли, я про тебя думалъ ли? А сошлись. И вѣрное мое слово: нонѣшней ночи до смерти тебѣ не забыть: нѣтъ-нѣтъ, про Щегла вспомнишь. А я тебѣ что? Скоморохъ, человѣчишко вниманья не стоющій, самый что ни есть послѣдній. А вспомнишь! Э, да что тутъ!... Сестренка, давай лучше про Хмѣля пѣсню споемъ.
И они запѣли, какъ во городѣ во Казани, Хмѣлюшко по торгу погуливалъ, и какъ онъ отсмѣялъ крестьянину насмѣшку.
Князь задумчиво слушалъ. Вспоминались ему Щегловы слова, ладны де они, а отчего ладны, думать не слѣдъ; а пѣсня въ то же время слышалась, и спрашивалъ онъ себя: куда де я попалъ, и дрема долила. Онъ засыпалъ, и въ дремѣ кто-то ему на ухо про хмѣлевую ночь шепталъ, и ровно крикъ ему слышался и топъ: плясъ знать пошелъ. Но крика и топа онъ слушать не хочетъ, отчего они -- не глядитъ; пусть съ нимъ только Щегловы слова останутся, да Хмѣль, да всѣхъ и вся съ ногъ валящій сонъ.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
I.