Какъ солнышку на небо всходить, князь проснулся. Оглянулся вокругъ и слава Богу сказалъ что вечоръ его сонъ рано одолѣлъ. Бѣжать изъ этого вертепа. Князь своихъ разбудилъ и коней приказалъ сѣдлать чтобы живо. Онъ вышелъ изъ избы и присѣлъ на крылечко. Меркулиха князева отъѣзда не прозѣвала, о своемъ сиротствѣ ему проканючила. Князь щедрѣй заплатилъ чѣмъ старуха въ умѣ раскидывала, но деньги какъ собакѣ ей бросилъ и наказалъ: до отъѣзда она ему на глаза не попадалась бы, коли батоговъ отвѣдать не желаетъ. Меркулиха съ низкимъ поклономъ поплелась деньги считать. Противна казалась сегодня князю старая вѣдьма, на дворѣ у нея даже не переносно сидѣть было. Онъ перешелъ на лавочку у воротъ, и по пути крикнулъ чтобы Щегла сбудили: дорогу де до дому намъ укажетъ. Князю вспомнилось: о чемъ-то со Щегломъ ему потолковать надо, именно о чемъ -- онъ запамятовалъ.
Прохладное утро стояло въ полѣ. Свѣжо и бодро мать-земля просыпалась. Все-то ужь заползало, залетало, голосъ подало; мужики на работу выѣзжали. Жавроленокъ наверху звенѣлъ; чибисъ думалъ вершниковъ отъ гнѣзда отвести, леталъ около нихъ и жалобно пищалъ, точно спрашивалъ: "чи-вы жи-вы?" Князь ѣхалъ, голову понурилъ; не разговаривалось ему. О чемъ онъ съ самаго изъ дому выѣзда не думалъ и, казалось, во вѣкъ не вздумаетъ, то теперь ему въ голову вступило. И обступали его вопросы: что-то дома? все ли здорово? Дашуткино дѣло чѣмъ кончится? Иванъ отвѣтъ каковъ-то сготовилъ? самъ онъ, князь, ему намеднишную дерзость проститъ ли? Иванъ ему челомъ ударитъ ли? Князю эти вопросы покою не давали, и зналъ онъ что до дому отвѣта на нихъ дать нельзя. Съ чего жь они въ голову лѣзутъ? Князь съ досадой свою мысль на Москву, на Щегла, на что попало поворачивалъ, а, она, наровистая, упрямо на домъ поворачивала и безъ пути на одномъ мѣстѣ топталась.
Повернула князева мысль къ дому, и мы туда же вернемся: поглядимъ что два дни и двѣ ночи тамъ творилось и какова князю и господарю встрѣча готовилась.
Ночь-чаровница никому своей тайны не выдала. Бѣлъ-день привелъ за собой обычную, неторопливую работу. Все, кажись, постарому, попрежнему живетъ. Развѣ что княгиня въ свѣтлицу не сходила, весь день почитай въ терему просидѣла, да Ивана-ключника, кому надобилось, сыскать не легко было. "Тута вотъ сейчасъ былъ", былъ на спросъ о немъ отвѣтъ, а куда дѣвался-запропалъ, никто сказать не могъ. Онъ ровно сонный по-дому бродилъ.
Княгинѣ съ ключникомъ день тяжелымъ сномъ на яву казался, изъ этомъ снѣ одна мысль обоихъ томила и страхомъ исполняла: Что де будетъ? Вчерашнее ли повторится, или всему конецъ? Не повторится и всему конецъ, жить нечѣмъ. Повторится же, все ясно будетъ. Жизнь тогда на двѣ половины распадется: въ одной, желаннаго ждать, "скоро ли оно придетъ" думать; и тѣмъ жить что навѣрно придетъ оно; въ другой, само желанное настанетъ и въ немъ забудешься.
Подъ вечеръ, ровно случайно, съ глазу на глазъ, украдкой, княгиня и ключникъ на минутку свидѣлись. Хоть и съ глазу-на-глазъ, оба вспыхнули, очи потупили и потомъ другъ на друга глянули. Ожиданьемъ, надеждой и страхомъ у каждаго взглядъ горѣлъ, и безъ словъ оба поняли чего ждалось, на что надѣялось, и о чемъ сердце страшилось. Ключникъ къ княгинѣ наклонился и скорымъ шепотомъ ей что-то на ухо молвилъ. Она вспыхнула, очи потупила и торопливо прочь пошла, торопливо же ключникъ въ другую сторону пошелъ. Страхъ теперь отъ нихъ отъ обоихъ отступился; обоимъ ясно стало: отнынѣ есть чѣмъ жить.
Цѣлый день Дашутку въ домѣ не видали; не встрѣчали, её ни ключникъ, ни княгиня, и видъ ихъ ея сомутить не могъ. Она у старика въ шалашикѣ просидѣла; весь день молчала или на соломѣ валялась; какъ солнышко закатываться стало, она оживилась, заговорила, и слова ея на лихорадочный бредъ похожи были. Она Толковала старику что "вѣрно, вѣрно знаетъ". Старикъ угрюмо молчалъ.
-- Пойдемъ, укажу, говорила она.-- Не со злости брежу. Пойдемъ.
Старикъ наотрѣзъ отказался и ей пригрозилъ: связать коль не уймется. Тутъ она притихла, въ уголъ забилась, крѣпко губы сжала и зубы стиснула, словно боялась: невольно слово не вылетѣло бы. Старикъ, какъ стемнѣло, ни слова ни говоря, улегся; чуть онъ задремалъ, Дашутка, какъ кошка, ползкомъ изъ шалаша укралась. Она пробралась къ цвѣтнику, тамъ въ густыхъ кустахъ забилась, и глазами на окно княгининой спальни уставилась. Чудилось ей: свѣтъ въ окнѣ есть, хоть подзоры и опущены, а все мерцаетъ, не гаснетъ; всѣ ужь въ домѣ уснули, а фонарь въ спальнѣ не погашенъ горитъ; окошко словно брякнуло, свѣтъ мелькнулъ, и тѣнь какая-то его застлала; легонько вскрикнулъ кто-то, опять свѣтъ мелькнулъ, и другая тѣнь снаружи словно закрыла его, и опять оконце брякнуло.
Дашуткѣ вспомнилось: теремъ есть нежилой, старой княгини покойной, князевой матери, и вокругъ того терема гульбище, и близко то гульбище къ спальному окну молодой княгини подходитъ: ступить съ него въ окно можно. Вспомнила это Дашутка и оцѣпенѣла, крѣпко къ землѣ прижалась. Сидитъ она и все на княгинино окно смотритъ. На яву, въ забытьи ли она, и много ли времени прошло, не знаетъ. Она ни ночной стрекотни не слышитъ, ни яснаго мѣсяца не видитъ. Видитъ и слышитъ свое; словно ревнивое ухо сквозь стѣны слышитъ, ревнивый глазъ сквозь опущенный подзоръ видитъ. Чудится ей: тихая пѣсня, смѣхъ тихій, лепетъ. и замиранье забавныхъ рѣчей, поцѣлуи, любованье, цѣлованье и милованье. Она шевельнуться боялась, сидѣла.