Предразсвѣтный вѣтерокъ пробѣжалъ; звѣзды замигали; ознобъ взялъ Дашутку; она вся дрожала и все боялась шелохнуться. Опять окошко брякнуло, опять тѣнь въ немъ стала, и Дашутка явно на гульбищѣ нежилаго, покойной княгини, терема, увидала Ивана. Онъ на княгинино окно глядитъ, шепчетъ что-то; Дашутка видитъ какъ у него губы шевелятся. Вотъ онъ верёвку около балясины обмоталъ, концы внизъ бросилъ и бережно въ садъ спускаться сталъ. Спустился, веревку сдернулъ, на верха? глядитъ и опять вѣрно говоритъ съ нею. Дашутка глазъ съ того мѣста не спускаетъ, но Ивана нѣтъ уже, пропалъ. Ужасъ несказанный одолѣлъ ее; она отъ дрожи подняться не могла.
"Видѣла, своими глазами видѣла", какъ полоумная шептала она. "Думала, вѣрила; вотъ и увидѣла."
И точно рада она что видѣла. Она собралась съ силами; скорѣй доползла чѣмъ дошла до шалашика и тяжело повалилась на солому. Она уснула скоро: нечего ей теперь Ждать было, думать не о чемъ; чего ждала, о чемъ думала, всего дождалась, все своими глазами увидѣла.
II.
Опять сонный, безжизненный день для Ивана съ княгиней насталъ. Только въ этомъ снѣ на яву нѣтъ ужь вчерашняго страха; они знаютъ чѣмъ живутъ. И что день! Пусть томитъ и сушить! Что въ той томѣ, что въ той сухотѣ, когда ночь налетитъ черною птицей, все укроетъ и усыпитъ, и только въ одномъ мѣстѣ свѣтъ и жизнь затеплитъ. Тамъ, въ спаленькѣ, весь міръ, вся жизнь, и разсвѣтъ, и закатъ, и забытье, и утѣха! Тамъ нечѣмъ томиться, страхъ туда хода не знаетъ; тамъ ясно все, и они полны другъ другомъ. Въ даль не заглядывается, быль не вспоминается, нынь не обдумывается! Будто разъ Ивану впередъ заглянулось.
-- Что припомнилъ, сказалъ онъ княгинѣ,-- Щеголъ, веселый такой есть, мнѣ сказывалъ. Загулялъ молодецъ къ королю въ Литву, и полюбился онъ королевичнѣ, и она ему полюбилась же. И три года въ любви они жили, и никто не могъ довѣдаться....
-- И мы такъ же, люба, съ тобой проживемъ! отвѣтила княгиня.
Иванъ разказа не кончилъ; чѣмъ онъ кончается забылъ. "И мы такъ же, люба, съ тобой проживемъ!" на сердцѣ сказалося. Иныя мысли въ такое время придти могутъ ли? На веселомъ пиру сидючи, о завтрашнемъ тяжеломъ похмѣльи кто вспомнитъ? Полное, всеобъемлющее, всепоглощающее счастье ни тревогъ, ни страха не знаетъ; оно поетъ тихую колыбельную пѣсню, слабко баюкаетъ. Стой, не отходи, дрема! Не будись, тревожливое сердце!
III.
Дашутка спала и долго и крѣпко. Старикъ подходилъ; слушалъ: дышитъ ли, будить хотѣлъ и рукой махалъ, прочь отходилъ. Проснулась Дашутка, оглядѣлась, будто что вспомнила и проговорила: "видѣла, сама видѣла!"