-- Подсторожу, подкараулю! шепчетъ она, и губы беззвучнымъ смѣхомъ дрожатъ.
Скорѣй бы оконце брякнуло, ей потѣшиться скорѣй бы. И она беззвучно посмѣивается, и на окно глядя, приговариваетъ:
-- Не погасишь, голубка! не бось, желанная, не задуешь!
Вонъ она, тѣнь у окна: и слѣдомъ другая тѣнь снаружи окно заслонила. "Воры!" крикнула Дашутка, и какъ услыхала торопливый и трусливый звякъ окна, весело усмѣхнулась и прочь пошла. Куда она ходила, встрѣтила ли кого, сонному ли сторожу на ухо крикнула, просто ли кому шепнула,-- только зашевелилось въ домѣ, поди изъ подклѣта съ фонарями повыскакали, сторожа громче въ доску забили, и ясный говоръ по дому пошелъ: "князь пріѣхалъ, князь пріѣхалъ!" Двери застучали, окна засвѣтились, ключника кликали.
Дашутка на прежнемъ мѣстѣ уже сидѣла и радовалась тревогѣ.
-- Фонарикъ-отъ, не бось, задула! проговорила она, поглядѣвъ на окно, и опять губы отъ беззвучнаго смѣха задрожали.
Она ждала: выйдетъ же онъ, не посмѣетъ же остаться; хоть то провѣдать: правая ли тревога, сойдетъ. И она сердилась: чего люди долго отъ тревоги угомониться не могутъ? Чего сторожа все стучать, аль имъ спать не хочется? Слава Богу, затихать стало. Чѣмъ тише становится, тѣмъ зорче Дашутка на оконце глядитъ. Аль во вѣкъ оно не отворится? Мѣсяцъ словно сверкнулъ, и опять тьма: туча, должно, надвигается. Отворилось наконецъ, онъ опять; спускается, на землю сталъ.
-- Тихо все, шопотомъ говоритъ онъ.-- Пустая тревога, видно. Со сна кому попритчалось. Спи покуда. Я обойду, узнаю. Не бойся. Будетъ можно, въ окно легонько стукну. Тс! Идетъ кто-то, еще тише прошепталъ онъ.
То Дашутка въ кустахъ шевельнулась. Окно затворилось. Иванъ оглядѣлся, и смѣло въ обходъ пошелъ. Не успѣлъ онъ десяти шаговъ сдѣлать; кто-то, словно сзади, подкрался, крѣпко его за руку ухватилъ.
-- Подсторожила-таки! съ злорадствомъ Дашутка прошептала.-- Скрыть думалъ?