Ни у кого такъ ни смѣшны эти разсудочныя притязанія, какъ у господъ, толкующихъ объ изученіи естественныхъ наукъ, о примѣненіи метода этихъ наукъ. Чтожь не примѣняютъ они этого метода къ произведеніямъ искуства, почему не изучаютъ ихъ, какъ явленій органическихъ, почему они не выводятъ, а указываютъ законы?
Такіе вопросы очень странны, ибо нельзя-же требовать логики отъ нашихъ умниковъ-недоучекъ.
Давно вора понять, что искуство не забава, не развлеченіе, а потребность человѣческаго духа, стремящагося къ самоизученію и самоизображенію. Искуство, служащее забавой, имениннымъ подаркомъ для души и сердца и прочими маниловскими удовольствіями,-- не настоящее искуство. Это потѣха, а не серьезное, заправское дѣло. Пора-же понять, что не для развлеченія слагается и поется народная пѣсня, былина; что важное и глубокое значеніе имѣютъ онѣ для народа. А всякое истинное искуство, искуство Гомера, Данта, Шекспира, Рафаеля, Мурилльо, Бетховена, Вагнера, Глинки, Пушкина,-- искуство народное. Греки глубоко понимали это, что доказываетъ открытый для всѣхъ театръ. Пора понять, что у художниковъ есть свое собственное дѣло, что они посылаются, какъ выразители народнаго духа; что сила ихъ въ этомъ, а не въ служеніи обиходнымъ идеямъ времени. Въ такомъ именно смыслѣ надо понимать великія словѣ Пушкина:
Не для житейскаго волненья.
Не для корысти, не для битвъ,--
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуковъ сладкихъ и молитвъ.
Понимать ихъ какъ нибудь иначе, значитъ совсѣмъ не понимать; для Пушкина мѣрило,-- высшее пониманіе. Сводятъ его въ дрязги журнальныхъ мнѣній,-- значитъ не любить искуства, не имѣть чутья народной жизни.
Именно съ этой точки зрѣнія, а ни съ иной какой, возможно пониманіе Шекспира. Нечего носиться въ эмпиреяхъ; Шекспиръ былъ земной человѣкъ, или, лучше и вѣрнѣе, человѣкѣ земскій; онъ достаточно поработалъ и пострѣдалъ за свою родную землю; онъ имѣлъ полное право отдохнуть на родинѣ, "отереть поту и крови."
Да, для насъ великое значеніе имѣетъ это возвращеніе Шекспира въ Стратфордъ-на-Авонѣ; возвращеніе въ ту общину, изъ которой въ юности онъ бѣжалъ, покрытой позоромъ. Это возвращеніе на родину, этого великаго строителя своего счастія (architecture of his own fortune), отнюдь не похоже на сибаритничанье Россини послѣ "Вильгельма Теля.*