И какъ мы сдѣлаемъ этотъ народъ? "Учите, учитесь!" Чему?-- тирадамъ contre les tyrans? Будто съ этимъ далеко уйдешь?
"Скорѣй, скорѣй, о! мыслители! Дайте подохнуть человѣческому роду. Изливайте надежду, изливайте идеалъ, дѣлайте добро. Шагъ за шагомъ, горизонтъ за горизонтомъ, побѣда за побѣдой; не думайте, что вы квиты, потому что дали то, что обѣщали. Сдержать,-- это значитъ обѣщать. Сегодняшняя заря обязываетъ (oblige) солнце на завтра".
И такъ вертится безпокойно-зудливая мысль, не зная себѣ отдыха, какъ бѣлка въ колесѣ.
Мечтайте, добрые граждане, мечтайте!
Мы съ намѣреніемъ старались тщательно опредѣлить исходную точку возрѣній В. Гюго; теперь намъ легко понять его отношенія въ Шекспиру. "Нынче исполнялось сорокъ лѣтъ" -- не безъ гордости говорятъ Гюго -- "когда пишущій эти строки объявилъ: у поэтовъ и писателей девятнадцатаго столѣтія нѣтъ ни учителей, ни образцовъ. Да, во всемъ обширномъ и возвышенномъ искуствѣ всѣхъ народовъ, во всѣхъ этихъ грандіозныхъ созданіяхъ всѣхъ вѣковъ, ни даже въ тебѣ, Эсхилъ, ни даже въ тебѣ, Дантъ, ни даже въ тебѣ, Шекспиръ,-- нѣтъ для нихъ учителей и образцовъ. И почему нѣтъ для нихъ ни учителей, ни образцовъ? Потому, что для нихъ одинъ образецъ, человѣкъ, п отому, что для нихъ одинъ учитель, Богъ".
Что означаютъ эти грозныя слова? Что это за единый образецъ,-- человѣкъ? Или Эсхилъ, Дантъ и Шекспирь не знали человѣка? не знали Бога? Этотъ человѣкъ, очевидно, нѣчто въ родѣ знакомаго и любезнаго намъ общечеловѣка, только поумнѣе сдѣланный. Образцовый человѣкъ; модель, по которой можно сдѣлать человѣка.
Не ясно-ли, что мысль оторвалась отъ корней, что она безпредметно витаетъ, не чувствуетъ земля подъ ногами и что она въ сущности "мысль, про которой ничего не мыслится"? "Показывайте человѣку, что fas и что nefas". Развѣ Дантъ, Эсхилъ, Шекспиръ не знали, что fas и что nefas?
Отнынѣ, поэзія будетъ "работницей цивилизаціи", "прекрасное -- служителемъ истины". Въ дни всеобщей эмансипаціи, всеобщаго освобожденія, задаютъ урокъ поэзіи, заставляютъ ее работать для извѣстной цѣли.
О, конечно такая "поэзія-работница" не имѣетъ ничего общаго съ поэзіей Данта и Шекспира, съ поэзіей народной пѣсни и былины. У той было свое дѣло; она никому не служила; ни передъ чѣмъ не преклоняла "гордой головы". Но за то, она была крѣпка своей народностью, но за то, она была сильна и священна, она была живой струей въ народной жизни, изъ нее черпала и ей возвращала, про нее можно было сказать: "не о единомъ хлѣбѣ живъ будетъ человѣкъ". Но теперь она не нужна, эта выразительница сокровеннымъ думъ народныхъ! Nous avons changé tout èa, какъ говоритъ мольеровскій Сганарель.
Къ этому собственно ведетъ вторая часть книги Гюго, того Гюго, который восторженно защищаетъ Шекспира въ первой части; того Гюго, который считаетъ недостатки геніевъ за ихъ акценты (accents).