Двѣ противуположныя идеи поражаютъ въ его книгѣ, и -- что еще страннѣе -- совершенно мирно уживаются въ его головѣ. Скажутъ, что въ немъ борятся художникъ и публицистъ. Не правда, такая борьба дѣло минутное; она не можетъ продолжаться сорокъ лѣтъ. У этаго великаго поэта просто нѣтъ земли подъ ногами. Его идеальный Жанъ Вальжанъ стыдится совершенно буржуазно того, что онъ каторжникъ; ему приходится сочинять идеалы,-- и потому они являются, или какъ задачи, болѣе или менѣе удачно разрѣшонныя (напр. епископъ Бьенвеню), или какъ буржуазныя пошлости, въ родѣ миндальныхъ Козеты и Маріюса. А между тѣмъ, громадными силами одаренъ этотъ художникъ -- можетъ быть, больше всѣхъ европейскихъ поэтовъ нашего столѣтія,-- и тамъ, гдѣ жизнь давала ему типы, живьемъ встаютъ вередъ вами образы Гавроша, Франциска I, Людовика XIII, Барона Жильнормана, супруговъ Тенардье, Людовика XI, со всѣмъ его штатомъ, Клода Фроло и его развеселаго братца Жегана. Но, увы!-- ни что не можетъ замѣнитъ цѣльной народной жизни, даже жизнь "добраго города Парижа", этого "сердца человѣчества", который такъ любезенъ великому поэту.
Плохо тамъ, гдѣ идеалъ честности и не подкупности (неподкупности ищейки, собачьей неподкупности) дошелъ до сыщика Жавера!
Идеалъ коренится въ народной жизни; самъ народъ создаетъ его,-- доказательство: высокопоэтическій образъ Ильи-Муромца -- этотъ идеалъ русскаго народа по преимуществу;-- внѣ народной жизни, внѣ народнаго идеала нѣтъ спасенія. А для Виктора Гюго, "Шекспиръ очень англичанинъ (très-anglais), слитковъ англичанинъ; онъ англичанинъ до того, что подкрашиваетъ выводимыхъ имъ на сцену чудовищныхъ королей..... до того, что раздѣляетъ въ нѣкоторой степени лицемѣріе мнимо-народной исторіи ". Такъ французскій геній понимаетъ народные идеалы и типы, и простое, безхитростное отношеніе къ нимъ поэта. Гюго даже идетъ дальше онъ желаетъ оправдать въ этомъ случаѣ Шекспира; объявивъ, что Шекспиръ попробовалъ подкрасятъ даже (о ужасъ!) Геидриха VIII, онъ замѣчаетъ: "правда, что взглядъ Елизаветы былъ устремленъ на него". И это неправда; правда, что Шекспирь, какъ всѣ англичане, благоговѣлъ передъ Елизаветой,-- но еслибъ онъ хотѣлъ карать пороки, то "взглядъ" не помѣшалъ бы ему. Въ то время, когда, по свидѣтельству г. Гервинуса, "актеры не щадили на своихъ сценахъ ни царствующихъ государей, ни государства, ни политики, ни религіи,-- общество блэкфріарскаго театра (къ которому принадлежалъ Шекспиръ) выставляло на видъ, что оно въ свои представленія никогда не вмѣшиваетъ ни государства, ни религіи". Извѣстны даже имена авторовъ и названія піесъ, въ которыхъ выражалось это полезное искуство. Шекспиръ не былъ рыцаремъ прогресса; по нашимъ современнымъ понятіяхъ, онъ былъ жалкій консерваторъ, не стоявшій въ уровень съ современной наукой; онъ занимался изображеніемъ, какъ напр. любви, ревности, народныхъ типовъ, и не относился со злобою даже къ такому тирану, какъ Ричардъ III. Таково именно прямое мнѣніе нашихъ петербургскихъ цивилизаторовъ.
Гюго, съ своей точки зрѣнія, собственно говоря, осуждаетъ Шекспира за его народность и спѣшитъ прибавить: "но въ тоже время, обратимъ на это вящее вниманіе (insistons-у), ибо поэтому-то онъ и великъ,-- этотъ англійскій поэтъ, геній общечеловѣческій". Тутъ странный дуализмъ,-- точно народность препятствуетъ быть человѣкомъ; она дѣйствительно препятствуетъ видѣть идеалъ въ образцовомъ общечеловѣкѣ,-- да и слава Богу! Что въ нихъ, въ этихъ отвлеченныхъ, безжизненныхъ и непогрѣшимыхъ, какъ математическая формула, идеалахъ? У искуства нѣтъ теоремъ: оно коренится въ народной жизни.
Теперь понятно, почему для Гюго, не смотря на много прекрасныхъ подробностей, остроумныхъ сопоставленій, мѣткихъ, порою глубокомысленныхъ замѣчаній,-- почему, говоримъ мы, для Гюго шекспировскіе типы не являются одѣтыми плотью и кровью, а собственно какъ отвлеченія, какъ доводы.
"Гамлетъ -- сомнѣніе, говоритъ В. Гюго, въ центрѣ его созданія и на обоихъ краяхъ -- любовь; Ромео и Отелло -- весь сердце. Есть свѣтъ въ складкахъ савана Джульеты; но -- одна тьма въ саванѣ, пренебрежонной Офеліи и заподозрѣнной Дездемоны.
Далѣе, Гюго говоритъ, что всякій великій поэтъ создаетъ образъ человѣка, который и будетъ его человѣкомъ по преимуществу. Такой человѣкъ Шекспира -- Гамлетъ. И такъ, для Шекспира человѣкъ воплощенное сомнѣніе? И это его задушевный идеалъ?
Такова точка зрѣнія изжившей свои идеи цивилизаціи; сомнѣніе, сомнѣніе во всемъ, не смотря на восторженность,-- таково ея послѣднее слово. Но не таково, конечно, было слово Шекспира; не сомнѣніе, а вѣра укрѣпляетъ людей на подвигъ; сомнѣніе только разрушаетъ; вѣра -- творитъ. Шекспиръ -- скептикъ, это глубочайшій non sens; но объ этомъ мы скажемъ ниже.
"Какъ ни болѣзненъ Гамлетъ, говоритъ Гюго, онъ выражаетъ извѣчное (перманентное) состояніе человѣка. Онъ представляетъ безпокойное недовольство (le malaise) души въ жизни, которая ей не по мѣркѣ. Онъ изображаетъ обувь, которая ранитъ и мѣшаетъ ходить; эта обувь -- тѣло. Шекспиръ избавляетъ его отъ этого, и хорошо дѣлаетъ."
Все это, безъ сомнѣнія, мысли, которыя никогда не приходили въ голову Шекспиру; все это больныя, грѣшныя, невѣрующія мысли, и не такъ думалъ Шекспиръ о судьбѣ человѣка. Мы возвратимся еще разъ къ этому.