Когда-бы не постоянное сомнѣніе, которое начинало шевелиться въ самой глубинѣ его души всякій разъ, какъ предавался онъ подобнымъ мирнымъ мечтаніямъ. Случай-ли вывелъ его изъ этого положенія? Карляйль благодаритъ сэра Томаса Люси за то, что онъ заставилъ Шекспира бѣжать въ Лондонъ. "Чѣмъ-бы не могъ сдѣлаться этотъ Шекспиръ?" говоритъ онъ, между прочимъ. Онъ нарисовалъ намъ и министровъ, и королей, и воиновъ, и бунтовщика изъ мастеровыхъ, Джека Кэда,-- и кого только не нарисовалъ онъ? Онъ могъ быть каждымъ изъ этихъ; какъ себя, зналъ онъ ихъ всѣхъ; но это-то и причина -- почему онъ не могъ сдѣлаться ни однимъ изъ нихъ. Въ этомъ случаѣ, Карляйль не правъ. Всѣ силы, которыми обладалъ Шекспиръ, еще бродили въ немъ; онъ еще не былъ заклинателемъ своихъ собственныхъ силъ. И долго еще не былъ онъ имъ, даже въ началѣ своей- литературной дѣятельности, въ своихъ "Адонисѣ" и "Лукреціи."
И такъ, Шекспиру пришлось по пріѣздѣ въ Лондонъ сторожить, у входа въ театръ; джентльменскихъ лошадей. Скоро однако онъ попалъ на сцену; сперва игралъ "лицъ безъ рѣчей," -- за тѣмъ, по протекціи Бурбэджа, сдѣлался настоящимъ актеромъ. Тутъ онъ присмотрѣлся къ сценѣ; театръ, кажется, принадлежалъ тогда Грину и помѣщался въ упраздненномъ монастырѣ "черной братіи" (blackfriare). Онъ былъ постояннымъ посѣтителемъ таверны "Аполлона" и членомъ клуба "Сирены", основаннымъ знаменитымъ сэромъ Вальтеромъ Ралеемъ. Такіе клубы были въ модѣ; ихъ основателями были знатныя лица. Тамъ собирались попить и поболтать; остроумныя замѣчанія весьма цѣнились въ этихъ заведеніяхъ; принцъ Гарри платитъ мальчику цѣлую крону за сравненіе красноносаго Бардольфа съ "подлымъ сномъ Алтеи" и за объясненіе, что онъ зоветъ его такъ потому, что Алтеи приснилось, что она разрѣшалась отъ бремени пылающей головней. Много всякаго народу сходилось въ эти клубы; предсѣдателемъ былъ жирный мѣшокъ, набитый всякими непотребствами, рыцарь сэръ Джонъ Фольстасъ; "дла друзей,-- Джекъ Фольстафъ; Джонъ -- для братьевъ и сестеръ, и сэръ Джонъ -- для всей Европы". Малый не безъ остроумія, который могъ выпить "невыносимое количество" хереса и съѣсть при этомъ хлѣба всего за полъ-пенни. человѣкъ, столь мило разсуждающій о чести: "что такое эта честь?-- воздухъ! нарядная шумиха!-- Кто обладаетъ ею? Да тотъ, кто умеръ въ середу. Чувствуетъ онъ ее?-- нѣтъ Слышитъ онъ ее?-- нѣтъ. Такъ она, стало быть, неощущима? Да, для мертваго. А живетъ-ли она съ живымъ?-- Нѣтъ. Почему?-- Она не переносна для зависти; -- и потому, я не желаю ее: честь это просто гербъ на щитѣ, и симъ оканчивается мой катехизисъ". Но въ тоже время, сильно уважающій себя господинъ, не безъ гонору, умѣетъ иногда обидѣться; ловко отбивается при обвиненіи его въ трусости; называетъ себя "нѣжнымъ Джекомъ Фольстафомъ, добрымъ Джекомъ Фольстафомъ, вѣрнымъ Джекомъ Фольстафомъ, доблестнымъ Джекомъ Фольстафомъ, и тѣмъ болѣе доблестнымъ что онъ,-- таковъ онъ и есть,-- старый Джекъ Фольстафъ".
Кто именно занималъ эту должность доблестнаго рыцаря, "котораго остроуміе ожирѣло отъ питья стараго хереса, незастегиванія послѣ ужина и спанья на скамейкахъ послѣ обѣда," кому единственно только тогда бы понадобилось знать: "который часъ?" еслибъ "часы были чашами хереса, минуты каплунами, маятникъ языкомъ сводни, циферблатъ вывѣской увеселительныхъ пріютовъ (leapinghousis), и самое благословенное солнце -- красивой, горячей бабенкой (въ подлинникѣ wench), разодѣтой въ какую нибудь огнекрасную тафту," -- не извѣстно; но, онъ былъ, непремѣнно, и Шекспиръ чувствовалъ къ нему какую то странную привязанность, "влеченье, родъ недуга". Это видно изъ его отношеній къ Фольстафу; жаль становится этого стараго шута, когда король Гарри прогоняетъ его. Можетъ быть, это былъ тотъ Рикъ-Квиней, который 8 октября 1598 года просилъ у него денегъ письмомъ, адресованнымъ такъ: "моему любезному другу и соотечественнику Вилльяму Шекспиру",-- но когда, "любезный другъ и соотечественникъ" отказалъ ему, то онъ не безъ учонаго негодованія написалъ на оборотѣ письма "histrio! mima!"
Толковали въ "Сиренѣ" конечно больше всего о театрѣ; Шекспиръ высказывалъ не совсѣмъ лестные отзывы о новыхъ піесахъ,-- отзывы, которые достигали до ушей самолюбивыхъ авторовъ, (театральный міръ -- адъ сплетенъ, зависти и всякихъ мелочныхъ мерзостей), но которымъ сочувствовали его друзья -- актеры: Бурбэджъ, Конделль и Геминджъ -- послѣдніе два, послѣ его смерти, собрали и издали его сочиненія.
Но эти "попойки" претили Шекспиру и онъ, какъ принцъ Генрихъ, думалъ про себя:
Я знаю всѣхъ васъ, и могу покуда
Переносить причуды вашей лѣни,
Непреклонившейся подъ иго дѣла.
Я подражаю солнцу: позволяетъ
Оно сплошнымъ и низкимъ облакамъ