С тех пор, как она вошла в его комнату, он чувствовал себя очень странно. И мысли, и чувства его точно притупились или заволоклись густым, непроницаемым туманом, и он говорил, ходил, слушал, как автомат, и не мог стряхнуть с себя оцепенения, похожего на глубокое равнодушие, на невозмутимое спокойствие.
-- Этот любимый вами человек, которого вы не хотите назвать, он умер... случайно? -- спросил он.
Она крепче прижала муфту к груди, и ее бледное лицо порозовело.
-- Он застрелился, -- тихо ответила она. -- Меня вызвали, и я еще застала его. Он был молод, моложе меня, и не мог... примириться... Он только что умер, когда приехала его мать. Я была как безумная, и меня не могли оторвать от его трупа, а она приехала с такой жестокой, непримиримой ненавистью ко мне! Я не могла бы поверить, что в горе...
Слуга принес вина и бисквитов и поставил их на круглый стол, перед камином.
...Что в горе может быть столько злобы, -- досказала она.
-- Но с чем же он не мог примириться?
-- Он знал, как я несчастна, и не мог найти исхода. Он верил в мою любовь, но многого не мог понять: не мог понять, что я, даже любя его, не могла бросить мужа, детей.
Она взяла бокал с вином и выпила его залпом.
-- А когда вы вернулись в свою семью, вы вернулись в трауре? -- спросил он.