Но ее голос сейчас же опять раздается из темного угла, где стоит диван:
-- Ты! Ты говоришь про себя... А вот если бы у тебя не было средств, да Бог наградил бы тебя такой оравой, как моя, ты не ездила бы за границу заказывать себе парики и наряды и не сидела бы целыми днями за какими-то вышивками. Ты! Разве ты женщина? У тебя был ребенок, а ты не любила его.
-- Я? -- вскрикивает Соня, и ее руки с работой опускаются на колени, а лицо становится растерянным и испуганным.
Варя уже не читает. Она с любопытством смотрит на Соню.
-- Нет, это неправда, -- дрожащим голосом говорит Соня. -- Я любила мужа больше ребенка. Да! И это так должно быть... Ты больше любишь детей, а это неестественно...
Клавдия встает с дивана и лениво идет к столу. Она некрасива, неряшливо одета и непричесана, а ее бледное лицо подергивается злобной усмешкой. Она останавливается и потягивается.
-- Ах, тоска! -- говорит она. -- Боже, какая тоска! Страшно делается от тоски в этом проклятом доме. И еще эта Соня, которая носится с своим счастьем. В нашей семье -- счастье! Значит, я права, что ты была рада, когда умер твой ребенок.
-- Отчего не может быть счастья? -- испуганно спрашивает Соня. -- Ты думаешь, не может быть? Отчего? Что-нибудь должно случиться, да?
Клавдия смеется:
-- Чего ты боишься, если тебя не могла испугать смерть твоего ребенка? Ты веселилась, когда он умирал. Мать!