-- Марфуша ко мне забегает. -- "Должно быть, -- говорит, -- плох наш барин".
Валерьян Григорьевич облегченно вздохнул.
-- У Марфуши деревенское понятие. В деревнях про всякого больного говорят, что он умирает.
Соломонида промолчала и продолжала сидеть на вытяжку, точно ожидая чего-то, спокойная и неподвижная.
"Думает она о чем-нибудь целыми днями? или дремлет? или молится? -- старался догадаться Валерьян Григорьевич. -- Странная у нас квартира! На нескольких десятках квадратных сажен -- три особых мира. Жена и дети еще живут внешней жизнью, я и Соломонида уже ушли от нее, но я не знаю, чем населена для нее эта маленькая каморка, как она не знает, какие неожиданные и важные образы возникли для меня в тех комнатах, где раньше стояла только наша мебель".
Он вздрогнул и опять стал глядеть на лампадку.
"Она молится, а я думаю, -- мысленно продолжал он. -- Молиться спокойнее и отраднее. Душа сжимается в маленький гибкий и покорный комочек, голова перестает работать... Смерть тушит только слабый, бледный огонек, в котором заранее сосредоточилась вся жизнь. Маленькая смерть заранее умершего маленького человека".
И ему представилось, как эта смерть, медлительная и улыбающаяся, войдет когда-нибудь в эту комнату, дунет на лампадку, и погаснет лампадка и умрет старушка. Все так просто, тихо и ласково. И от этой мысли сам он ласково и снисходительно улыбнулся.
-- Узнаем ли мы "там" друг друга, Соломонидушка? -- шутливо спросил он. -- Вот сколько лет вместе прожили! Ребят моих ты выходила... Неужели не узнаем? Уж ты встреть меня, если раньше помрешь. А, пожалуй, что мне тебя встречать придется?
-- Кому Бог велит, -- сказала Соломонида. -- Не наша воля, батюшка. Кому Бог велит.