-- Нянька! Научи меня молиться! -- вдруг попросил Валерьян Григорьевич, и в тоне этой просьбы было столько горя и беспомощности, что, казалось, он готов был заплакать.
Соломонида подняла голову и беспокойно зашевелилась.
-- "Отчу" разве не знаешь? -- строго спросила она.
-- Знаю, нянька. Прочесть могу. Но чтение -- не молитва. Ты молиться меня научи. Умилению молитвы.
-- Я только Отчу и Богородицу знаю, -- со вздохом призналась старуха. -- Другие много знают. Я -- нет. Еще хорошо читать: "Да воскреснет Бог и расточатся врази его..."
-- Да, да... -- радостно сказал Валерьян Григорьевич. Это, конечно, хорошо. Вот это мне и надо: да воскреснет Бог...
Он задумался и замолчал.
-- Боятся сделать глупость... -- наконец, опять заговорил он, как бы продолжая вслух свою мысль. -- Боятся глупого, опрометчивого, неосторожного и во избежание этого допускают несправедливое, злое, преступное. И оправдывается это тоже умом. У большого ума даже совести нет, до такой степени он враг духовности, до такой степени он не признает ничего, кроме себя и своих практических целей. Вот, нянька, я смертные приговоры подписывал, а порядочным человеком остался. И сейчас порядочным себя считаю и покаяться не умею, не могу! Привык и судить умом, и оправдывать себя умом. Жить так можно было, но умирать, нянька, страшно. Страшные мысли, страшные образы ходят теперь там, по большим комнатам... Да, да... Это хорошо читать: да воскреснет Бог и расточатся врази его...
Они долго сидели молча.
Вдруг дверь растворилась и горничная Марфуша внесла чашку чаю в одной руке и несколько баранок -- в другой.