-- Да, да! Прекрасно. Здѣсь же оставляю все на вашихъ рукахъ.
Тогда въ свою очередь вспыхнула мать.
-- А то на чьихъ же? Не думалъ ли ты свою тещиньку сюда посадить?
Иванъ Петровичъ покачалъ головой.
-- Ахъ, маменька! зачѣмъ вы?.. Весь вѣкъ свѣковали вмѣстѣ... Хотя бы разъ одинъ я вамъ въ чемъ...
-- Да, вѣкъ! вѣкъ! -- с ъ неожиданной страстностью крикнула мать. -- Да, вѣкъ! И развѣ ты былъ несчастливъ? Взгляни на себя: время-ли теперь связывать себя съ дѣвчонкой, мечтать о любви, бѣжать куда-то изъ родного гнѣзда? На службу опредѣляться! -- съ горькимъ выраженіемъ подчеркнула она.-- Тебѣ! на службу!
-- Безъ жалованья, маменька; больше для почета,-- чуть слышно возразилъ Иванъ Петровичъ.
-- Почетное! А мало тебѣ почета здѣсь?-- Старуха гордо выпрямилась и горькая усмѣшка пробѣжала по ея губамъ.
-- Здѣсь? мало? -- повторила она. И вдругъ словно опустилась вся, съежилась и быстро, быстро заморгала глазами.
Стравное чувство переживалъ Иванъ Петровичъ въ короткое время своего жениховства, каждый вечеръ чувствовалъ онъ необычайное утомленіе отъ постояннаго напряженія. Днемъ онъ улыбался, нѣжно и застѣнчиво цѣловалъ ручки Муси, а иногда говорилъ и смѣялся такъ много, какъ будто душа его переполнялась счастьемъ; и только наединѣ съ самимъ собой улыбка его становилась грустной и онъ пугался, замѣчая, что вмѣсто видимой всѣмъ радости онъ носитъ въ себѣ непонятную ему, но мучительную тревогу. Страннымъ образомъ измѣнились его отношенія не только къ людямъ, но и къ предметамъ, окружавшимъ его.