-- Я отвык от этого, -- сказал он, морщась и указывая по направлению к работающим. -- У меня кружится голова и болят нервы.
-- Мы пойдем смотреть бычков, -- предложила она. -- Очень хороши! Я бы сейчас могла продать их, но я думаю, что лучше еще обождать. Как ты скажешь?
Она опять стала говорить о хозяйстве, о выгодах и невыгодах той или другой статьи дохода.
-- Уля! -- мягко сказал Евграф Петрович. -- Я не знаю, поверишь ли ты... Я даже не знаю, говорить ли мне... Если бы ты знала, как Annette рвется к тебе всей душой! Как она желала бы быть тебе чем-либо приятной или полезной.
Ульяна Петровна отвернулась и молча загляделась в струящуюся над пашней прозрачную даль.
-- Скажи ей, что мне легко, хорошо. Скажи ей, что у меня тихо, ясно на душе и что мне уже ничего, ничего не нужно. Скажи ей также, что я не зову ее к себе... Не зову не из мести или отчуждения, а оттого, что я хочу быть одной до конца. Присутствие людей волновало, будило бы мою душу, поколебало бы легкость, ясность моего настроения. Если она не поймет меня теперь, поймет когда-нибудь... позже.
Брат знал, что сестра не наблюдает за ним. Он резко пожал плечами, и лицо его приняло злое, насмешливое выражение.
* * *
Солнце уже скрылось за высокими деревьями сада; небо быстро бледнело; на траве, поблеклой и бурой, уже не блестела серебряная сеть паутины. Казалось, какая-то торопливая рука стирала с картины природы все ее нежные и яркие краски и только на самом верху дальнего омета, точно забытый, еще лежал золотой луч солнца; лежал, бледнел и незаметно угас.
Ночь наступила быстро, почти без сумерек. На небе зажглись и замигали звезды, а на земле стало холодно и темно. И жутко было думать о том, как беспредельна и безлюдна черная степь, и как незначителен и одинок маленький хутор.