-- Это единственно, чего я боюсь, -- тихо прошептала она. -- Больше ничего страшного нет, ни в жизни, ни в смерти.
-- Твоя воля! -- печально ответил Евграф Петрович и тяжело вздохнул. -- Твоя воля!
Обоим стаю ясно, что им уже не о чем говорить и что даже молчание будет тягостно и неловко.
-- Я бы лег спать, -- заметил Евграф Петрович.
Хозяйка засуетилась. Дрожащими руками зажгла она свечу, приотворила дверь и позвала Авдотью.
-- Ты рядом, -- торопливо говорила она. -- Там тепло и, если тебе понадобится что-нибудь, ты можешь постучать мне в стенку. Помнишь, Евграша, как мы перестукивались, когда были детьми? Давно, давно не ночевал ты в этом доме. Пусть тебе снится наше детство! Иди. Отдохни. Спокойной ночи, брат!
* * *
Но Евграф Петрович не мог заснуть. Натопленная печь обдавала его волнами сухого, горячего воздуха, тюфяк был слишком жесток, подушки слишком мягки, а какие-то непонятные звуки и шорох в доме заставляли его прислушиваться и не давали ему покоя. Около самой кровати возилась мышь и громко, беззастенчиво грызла дерево крепкими, острыми зубами.
"Дожидаться наследства? -- думал Евграф Петрович. -- Но оно достанется детям, а не нам. Нельзя будет ни продать, ни заложить этого захолустного хутора, и с ним будет только лишняя возня и обуза. У нее есть деньги, но она может растратить их или раздать, а у меня долги, векселя. На моей шее затягивается петля, и я чувствую, как она душит меня, душит".
Он ворочался на своей постели, а мысли, невеселые, тревожные, теснились в его разгоряченной голове, и ему казалось, что от этих мыслей стучит в висках, и вся комната, весь дом наполняется тихим, непрерывным звоном.