Сестра Уля ничего не спросила о его жизни, и он не счел нужным рассказывать ей, что опять лишился места, что Annette и дети гостят в провинции у дальней родственницы, что все лучшие вещи заложены, а квартирная обстановка описана за долги. В таких переделках ему случается быть не в первый раз: раньше его выручали счастливый случай, друзья, ловкая комбинация, а чаще всего, та же простоватая, сентиментальная сестра Уля. Теперь все источники были исчерпаны, прежние друзья только с недоумением пожимали плечами и откровенно удивлялись его желанию снабдить их новыми долговыми обязательствами, тогда как прежние были еще не покрыты. На этот раз счастье, как будто, серьезно изменило ему, и с ним вместе изменила ему его природная беспечность, вера в свои силы и надежда на Провидение, которое до сих пор всегда было милостиво к нему.
-- Невыносимо! -- пробормотал он и сел на постели, раздраженный жарой, шумом в ушах и своими безотрадными думами. И вдруг он нашел, как будто все время искал, объяснение смутного шороха и шума за стеной.
-- Это она ходит! Это Уля ходит!
И он сразу представил себе то, что делалось в соседней комнате: крупную, исхудалую фигуру сестры, с острыми плечами, с вздрагивающими руками, крест-накрест сложенными на груди. Она металась из угла в угол, и на лице ее, спокойном, почти радостном, ясно выражалось непонятное и жуткое для живого человека, таинственное откровение иного, лучшего мира. И в то же время легким, мгновенным видением пронеслось перед Евграфом Петровичем розовое, оживленное, смеющееся личико сестры в давно, давно минувшие годы, и живым отголоском этого времени прозвучал, точно разлился по дому, ее звонкий, заливчатый, безудержный смех.
Он вздрогнул и встряхнул головой.
Нет! Никто не смеялся теперь в этом доме. Уля не смеялась. Он слышал -- она все еще ходила большими, спешными шагами, точно нарочно тратила последние силы, точно торопилась навстречу смерти, отдыха, когда уже никакие встречи с людьми не будут нарушать тишины и ясности ее духа, когда скрещенные на груди руки уже не будут удерживать мучительно бьющееся, изболевшее, усталое сердце.
-- Уленька! Сестра! -- шептал Евграф Петрович, сжимая руками пылающую голову. -- Уленька, как же это так? Что же это такое? Разве мы так думали жить и... умереть? Разве это все так, как надо?
Но ему ни разу не пришло в голову встать и пойти к сестре. Пойти и открыть ей свою душу, ту, которую он скрывал даже от себя, больную, смятенную, объятую ужасом и недоумением.
-- Разве все это так, как надо? -- спрашивал он себя, прислушиваясь к своей жалости, к своей боли.
Но он боялся чувства и стыдился его. Если бы он дал ему волю, он стал бы презирать себя, как не презирал ни за один из самых дурных поступков.