Он знал себя. Он знал, что дневной свет поможет ему рассеять и свою тоску, и недоумение, и жалость.
Но когда позднее утро забрезжилось и робко проникло в его комнату через щели ставней, он спал.
* * *
Ямщицкий тарантас стоял у крыльца, и старая Авдотья укладывала в него вещи своего барина. Глаза старухи были заплаканы, и теперь еще она от времени до времени утирала их кончиком своего головного платка.
Но Евграф Петрович не торопился. Он сидел на балконе за недопитым стаканом чая и угрюмо, молча, глядел перед собой. День был такой же тихий и ясный, как накануне, но на деревьях оставалось еще меньше листьев, и так как их было слишком мало, чтобы наполнять сад трепетом и шумом, воздух казался безмолвным, бесстрастным и его свежее дыхание сулило только разрушение, а не жизнь.
-- Надо ехать! -- наконец, встрепенулся Евграф Петрович. -- Я рад, что повидал тебя, Уля; очень рад...
Он сделал движение, чтобы встать, но не встал и опять с озабоченным, мучительным выражением загляделся на сад, на пруд, на окружающую его ясную, но умирающую природу.
Ульяна Петровна подняла было к нему свои ласковые, печальные глаза, улыбнулась слабой улыбкой, но, заметив, что он не трогается с места, вздохнула и опустила голову.
-- Так вот... -- опять заговорил Евграф Петрович. -- Лошади, вероятно, поданы. Не знаю только, вынесла ли Авдотья мои вещи.
-- Я сейчас узнаю, -- сказала Ульяна Петровна и встала.