-- Нет! Подожди! -- чуть не крикнул ей брат.
Она удивленно остановилась, а он подошел к ней и, не глядя ей в лицо и небрежно играя цепочкой часов, коснулся рукой ее плеча.
-- У меня, собственно, к тебе просьба, Уля, -- заговорил он, глухим, невнятным голосом. -- Старая история... Ты, вероятно, знаешь ее наизусть.
Он насмешливо улыбнулся, и в то же время болезненная судорога пробежала по его лицу.
-- Долго рассказывать... Неприятности с начальством... придирки... Я не вынес оскорбительного для дворянина замечания... Словом, я опять без места, без гроша... Все заложено, продано, описано...
Он запнулся, сделал жест рукой.
-- Выручи! -- добавил он совсем глухим, упавшим голосом.
Она молчала.
Он так волновался, что ему казалось, что он может не услыхать ее ответа. Теперь он почти желал, чтобы она возмутилась, отказала ему; он чувствовал, что та злоба, которая неминуемо поднялась бы в его душе, если бы он услыхал ее отказ, заглушила бы его стыд, его унижение, его жалость, -- и он ждал напряженно и жадно.
Но она молчала. И тогда он решился взглянуть на ее лицо и увидел, что она плачет. Крупные слезы бежали из глаз по ее щекам, но она улыбалась и точно ласкала его робкой, виноватой улыбкой.