-- Как тебе было тяжело! Как тебе было тяжело! -- наконец, прошептала она. -- Неужели ты боялся огорчить, обидеть меня? А ты сам виноват, Евграша... Я тоже боялась... Я не смела... Разве я не знаю, какой ты гордый и самолюбивый! Я призналась тебе, что завещаю хутор твоим детям и скрыла... из страха... что капитал я оставляю тебе. Тебе нужно его сейчас -- возьми! Если бы он принес тебе счастье! А я так рада, так рада, что ты не отказываешься от него, как, помнишь, ты вчера говорил: "с негодованием и презрением". Этими словами ты сделал мне так больно!
-- Уленька! -- бормотал растерявшийся Евграф Петрович. -- Уленька... Будь она проклята, эта подлая жизнь! За что мы оба погибаем, Уля? За что?..
Она испуганно заморгала и всплеснула руками.
-- А теперь... тебе пора ехать! -- неожиданно изменившимся голосом напомнила она. -- Да, Евграф, пора... Уезжай...
-- А ты не забудешь? Устроишь? -- внезапно оживляясь и принимая свои прежний, небрежный тон, осведомился брат.
-- Зайди в мою комнату. Я отдам тебе то, что у меня хранится здесь, в билетах и бумагах... Остальное -- условимся, -- успокоила его сестра.
* * *
Через несколько минут ямщицкая тройка медленно отъезжала от крыльца.
Авдотья на ходу расправляла кожаный фартук тарантаса, а Ульяна Петровна стояла на верхней ступени, и ее крупные белые руки были сложены на груди.
-- Прощай! Поправляйся! -- крикнул Евграф Петрович.