Они прошли по коридору в залу и повернули направо, в небольшую, темноватую комнату.
-- Сейчас воды принесу, -- сказала Авдотья, -- да за Ульяной Петровной пошлю. Не велю говорить, кто приехал. Скажу -- гость!
Она поспешно вышла, а Евграф Петрович подошел к окну и с любопытством, почти с жадностью огляделся кругом.
Окно выходило в угол балкона. Прямо перед ним, с пожелтевшей, редкой листвой стояла старая знакомая липа; дальше, правее, расстилался двор и точно уходил в степь, сливался с ней, как маленький, незначительный заливчик сливается с безбрежным морем. Над степью, чем дальше, тем ниже спускалось голубое, безоблачное небо; над двором то же небо казалось высоким, бездонным.
Евграф Петрович увидел старую конюшню, выбеленную, крытую свежей соломой, покосившиеся стены скотного двора, контору, "конторку", как он сам называл ее в детстве, и ему показалось, что он видит не действительность, а ярко написанную, знакомую картину.
"Какая тишина, -- думал он, -- какая неподвижность! И как мало все изменилось за многие, многие годы. Как будто застыло и поэтому осталось неизменным".
Через двор вихрем пронеслась девочка, босая, с платком на голове. К конюшне шагом подъехала тройка; ямщик лениво слез с козел и начал распрягать.
Вернулась Авдотья и принесла ведро воды.
-- Умывайтесь, я подам, -- сказала она.
И пока он мыл руки и лицо, засучив рукава и манжеты, она с ласковой улыбкой смотрела на его склоненную седеющую голову, и губы ее тихо, беззвучно шептали.