-- Слышал, кое-что слышал. Кажется, очень счастливо? Загребаешь деньгу?
Александр нахмурился.
-- Нет, не загребаю. У тебя неприятная манера спрашивать о том, что ты уже знаешь.
Петр Иванович тихо засмеялся.
-- Не любишь? А за мои хозяйственные затеи опасаешься? Как бы я лишнего не тратил -- это страшно?
В его холодных острых глазах мелькнуло на миг неуловимое выражение горечи, он перестал смеяться, но сейчас же дружески хлопнул сына по плечу.
-- Теперь это надо оставить, -- серьезно заговорил он. -- Всему свое время. И всякие эти оперетки и шансонетки... Немало, поди, и эти фокусницы стоили? -- весело подмигнул он. -- Букеты, да конфеты, а то и что посущественнее... Ну, ну! Не хмурься, не буду. Быль молодцу не укор. Женишься, обзаведешься домком, я тебе и обстановку всю прямо из твоего излюбленного Парижа выпишу. Как? Что?
-- Я думал бы пока жить в Петербурге, -- заметил Александр.
-- Нельзя в Петербурге! -- горячо вскричал Петр Иванович. -- Тебе надо показать себя, сойтись с обществом... Нужно, чтобы тебя узнали и полюбили.
-- Послушай, -- раздраженно сказал молодой Гарушин, -- я служу каким-то твоим целям!.. Мне лично твое честолюбие чуждо и, право, было бы справедливо, если бы ты вознаградил меня. Я не могу позволить замуровать себя и за что?