Петр Иванович затрясся.
-- Уйди! Уйди! -- еле выговорил он, указывая на дверь.
-- Мне хотелось бы, чтобы ты ясно сознал положение, -- спокойно сказал сын. -- У тебя есть деньги, но тебе хочется почти невозможного: ты бредишь почетом, уважением и властью. Все это невозможное могу дать тебе только я. Если ты откажешь мне и выгонишь меня, ты проиграешь слишком много. Обдумай!
-- Уйди! -- почти прохрипел старик.
Александр пожал плечами.
-- Мне очень нужны деньги, но я тоже могу рассердиться, наконец, -- с ворчливой угрозой пробормотал он.
Петр Иванович долго не мог успокоиться. Он открыл, окно, и мягкий вечерний воздух вливался к нему ароматными волнами. Его потянуло на воздух; он любил смотреть, как жадно пили и мирно засыпали на ночь цветы. Он нагибался к ним, нежно дотрагивался рукой до их чашечки, и красота или оригинальность их формы или расцветки давала ему радость. Но в этот вечер цветы мало занимали его.
-- Он презирает меня! -- продолжал он развивать свои невеселые мысли. -- Но какое право имеет он презирать меня? Чем он лучше меня?
Невольно он припоминал свою жизнь. Вся она тянулась, невеселая, искаженная озлоблением, ненавистью и местью. Удачи ее и те были нерадостны, не приносили удовлетворения. Ему еще памятна была особая, гнетущая боль в душе, пока и она не притерпелась и не начала грубеть. Но и теперь еще у него были минуты, как та, которую он переживал в этот вечер: минуты большой тоски, большой обиды, минуты, в которые он чувствовал, что на место ненависти в душу его просится любовь, а на место мести -- закипают одинокие, тяжелые слезы. Он прятал эти минуты от людей и никому не показывал ран, которые они наносили ему. У него была своя гордость.
Но, закрывая свое сердце для всего мира, он отдал его своему сыну. Сына он любил, сыну он хотел, счастья и, оберегаясь от людей, которые могли бы отнять у него это счастье, он с детства начал внушать ему презрение к людям, к их мнениям, к их чувствам, научая его пользоваться их слабостями, унижать их и смеяться над ними. Для себя он ждал другого отношения. Он думал, что, убивая душу сына для других, он сохранит ее для себя, как сохранил свою для единственного человека, перед которым он не прикрыл бы своих ран. И он искал эту душу. Он говорил себе: "Это мой сын", а находил человека, эгоизм и черствое отношение которого всегда удивляли его, как новость.