-- Это хорошо, не правда ли? -- спросил Агринцев. -- А что ты чувствуешь, когда играешь одна, вот как теперь? Ты еще так молода, Вера, и я удивляюсь, отчего ты выбираешь такие грустные, тоскующие мотивы? Я сколько раз удивлялся этому, еще раньше. Звуки под твоими руками жалуются и плачут, а потом... ты опять весела, смеешься, шутишь. Перед кем ты притворяешься, Вера, -- перед собой, или перед нами?
Она робко засмеялась и ответила не сразу.
-- Это трудно объяснить, Сеня, -- наконец сказала она. -- Я совсем не притворяюсь. Я люблю грустную музыку и... веселую жизнь.
-- Но можно ли любить грусть, Вера? -- допытывался Семен Александрович. -- Любить грусть, это значит -- желать быть несчастной?
Девушка опять задумалась.
-- А вот я тебе объясню, -- спокойно предложил брат. -- Музыка и вообще искусства дают настроения, которых в жизни нет. Люди хотели бы, чтобы они были, и выдумали их. А когда они уже были выдуманы, люди стали уверять себя, что они существуют, тосковать об них и искусственно прививать их к жизни. Вот почему ты любишь грусть только в музыке, Вера; вот почему мы упиваемся страданием в ариях и стихах и боимся их в действительности.
Некоторое время они ходили молча.
-- А мы, -- вдруг громко сказал Семен Александрович, -- давай, не поддадимся обману! Будем смелы и тверды. Взглянем этой жизни прямо в ее бездушные, холодные глаза. Разве это уже так страшно, Вера? Ведь все равно: ни счастья, ни красоты, ни даже горя -- ничего нет на земле! Так неужели же дорожить иллюзией, когда знаешь, что это -- только иллюзия? Неужели поддаваться обману, когда поймешь, что это обман?
Вера с испугом отшатнулась от брата.
-- Сеня! -- прошептала она. -- Ты так говоришь, потому что ты несчастлив. У тебя такое горе, а ты... ты утверждаешь, что его нет, не существует на земле!..